Действуя более осмотрительно и цинично, сталинская бюрократия предпочитала теперь обнаженно политизированным расправам образца 30-х годов не рассчитанную на широкую огласку технологию «тихого террора», уснащенную в том числе и «экономическими» рычагами. Так, если в 1948 году ГОСЕТ получил из госбюджета 578 тыс. рублей в качестве дотации, то в 1949 году — ни копейки. Однако не ржавело в небрежении и старое оружие из полицейского и идеологического арсеналов. Тогда же, в феврале — марте, МГБ подготовило по заданию ЦК список политически неблагонадежных работников и актеров Еврейского театра с указанием их родственных связей с заграницей, а Комитет по делам искусств составил справку с крайне негативными рецензиями на спектакли, шедшие на сцене ГОСЕТа. Когда эти материалы поступили на Старую площадь, то заместитель заведующего Агитпропом Ф.М. Головенченко (курировал секторы искусства и художественной литературы) подготовил по горячим следам записки на имя Сталина и Маленкова. В них говорилось о «засорении» репертуара театра идейно порочными пьесами драматургов-националистов («… поставлены пьесы репрессированных авторов Фефера, Маркиша, Добрушина»), а его кадров — «людьми, не представляющими художественной ценности и не заслуживающими политического доверия». На основании этого предлагалось ликвидировать ГОСЕТ постановлением ЦК. Соответствующий проект услужливо прилагался. Но тогда он так и не был принят. Причин тому было несколько. Во-первых, вскоре, на излете антикосмополитической кампании, ретивого сверх разума Головенченко убрали из Агитпропа. А во-вторых, ЦК, действуя так, чтобы оставаться в тени, передал устами Маленкова указание Лебедеву самому «решить вопрос» о театре, что и было сделано. 14 ноября Лебедев отчитался перед Сусловым в том, что издал приказ закрыть ГОСЕТ с 1 декабря «в связи с низкой посещаемостью и тяжелым финансовым положением[1102][1103].
Таким же образом еще ранее по распоряжению Шепилова Комитет по делам искусств ликвидировал Московское государственное еврейское театральное училище им. С.М. Михоэлса. А в сентябре украинские власти закрыли Театр им. Шолом-Алейхема в Черновцах.
Не избежал общей участи и Биробиджанский государственный еврейский театр им. Л.М. Кагановича, которым руководил Е.Л. Гельфанд. Его закрытие, последовавшее после распоряжения Совета министров РСФСР от 22 октября 1949 г.[1104], происходило в рамках всеобъемлющей акции по фактической ликвидации зачатков еврейской автономии в этом регионе.
АРЕСТЫ В БИРОБИДЖАНЕ.
Одна из причин такого развития событий коренилась в том, что к концу 40-х годов стратегическая роль Дальнего Востока в сложившемся к тому времени глобальном советско-американском противостоянии резко возросла. А раз так, то по легко угадываемой логике кремлевского диктатора, в системе обороны этого региона не должно было быть ослабленных сионизмом звеньев.
Как и повсюду в Советском Союзе, послевоенные политические морозы в Биробиджане крепчали постепенно. В период со второй половины 1945-го по 1947 год включительно в отношениях этой области с центром даже наблюдалось некоторое потепление. С окончанием войны, в течение которой организованного переселения новых жителей в ЕАО не проводилось, руководство ЕАО, стремясь укрепить за счет новых сил и средств хиреющую экономику края, стало настойчиво добиваться от Москвы оказания материальной помощи. Но, самое главное, 4 декабря 1945 г. первый секретарь обкома ВКП(б) ЕАО А.Н. Бахмутский[1105] и председатель облисполкома М.Н. Зильберштейн направили Сталину письмо, в котором наряду с просьбой о социально-экономической поддержке области содержалось предложение о ее преобразовании в самостоятельную автономную республику, напрямую подчиненную Москве. Свой проект они мотивировали тем, что «после того как советское государство спасло миллионы евреев от физического уничтожения гитлеровцами, есть прямая необходимость дальнейшего развития еврейской социалистической государственности в СССР»[1106].
В советских верхах это обращение было воспринято неоднозначно. Материально-технические и кадровые ресурсы области были выделены оперативно и в немалых масштабах. 26 января 1946 г. вышло специальное постановление СНК РСФСР «О мероприятиях по укреплению и дальнейшему развитию хозяйства Еврейской автономной области», которым среди прочего предусматривалось направление в Биробиджан 50 учителей-евреев и 20 врачей («в первую очередь еврейской национальности»). Даже пропагандистское ведомство Александрова подготовило довольно объемное решение секретариата ЦК от 4 апреля «О мерах помощи обкому ВКП(б) Еврейской автономной области в организации массово-политической и культурно-просветительной работы среди населения», на основании которого газета «Биробиджанер штерн» теперь стала выходить вместо одного три раза в неделю, а другая областная газета — «Биробиджанская звезда» — увеличивалась в объеме до четырех полос, а по тиражу — до 10 тыс. экземпляров. Кроме того, в области учреждались газетно-книжное издательство и ежеквартальный литературно-художественный и общественно-политический альманах на еврейском языке[1107].
Однако предложение о преобразовании Еврейской области в автономную республику было отвергнуто сразу и решительно как «необоснованное». Очевидно, уже тогда Сталин воспринял эту инициативу как попытку, еврейских националистов взять реванш за поражение с крымским проектом. Однако когда в июне ЕАК обратился к Берии и Кагановичу с просьбой ходатайствовать о возобновлении организованного переселения евреев в Биробиджан и о предоставлении им соответствующих материальных льгот[1108], советское руководство не ответило отказом, поскольку было заинтересовано в смягчении напряженной ситуации, сложившейся вокруг реэвакуированных евреев на разоренном войной юге европейской части СССР. Первые эшелоны с переселенцами двинулись на Дальний Восток в 1947-м. В этом и следующем году в ЕАО прибыли 1904 еврейские семьи, 877 из которых были трудоустроены на предприятиях сельского хозяйства, а 1027 — в промышленности. И хотя за тот же период ЕАО покинуло 400 семей, на начало 1949 года там проживало 20 тыс. евреев (на 13 % больше чем перед войной). Внешне все складывалось вроде бы нормально, даже удалось «пробить» постановление Совета министров СССР от 7 января «О мероприятиях по развитию народного хозяйства и культуры Еврейской автономной области»[1109]. Но на самом деле это была только видимость благополучия. Усиливавшийся тем временем государственный антисемитизм в стране должен был рано или поздно сказаться на положении дел в Биробиджане. Так и произошло. Первые придирки к руководству ЕАО начались еще в феврале 1948-го, после того как на Дальнем Востоке побывала комиссия УК ЦК во главе с Д.С. Полянским (член политбюро в хрущевско-брежневский период). Возвратившись в Москву, тот обрисовал секретарю ЦК Кузнецову положение дел в ЕАО в самых мрачных тонах, возложив ответственность за «вскрытые» им провалы, ошибки и злоупотребления в идеологической, кадровой, хозяйственной и других областях на Бахмутского и его подчиненных. Однако девятый вал критической волны пришелся на май 1949-го, когда Хабаровский крайком партии, возглавлявшийся первым секретарем А.Г. Гусевым, направил секретарям ЦК Суслову и Пономаренко целый свод обвинений против руководства ЕАО. Эти материалы были переданы в Комиссию партийного контроля Шкирятову, а тот, как полагалось, возбудил персональное дело в отношении Бахмутского, и запущенная таким образом машина партийного следствия стала набирать обороты. В начале июня по запросу КПК Абакумов представил в ЦК компромат на Бахмутского, собранный по линии МГБ уполномоченным этого ведомства на Дальнем Востоке генералом С.А. Гоглидзе, назначенным на этот пост в марте 1948-го[1110].
Видя, как над ними сгущаются тучи, биробиджанские чиновники спешно слали в Москву покаянные письма, заверяя столичное начальство в преданности и стремлении исправиться. Эта бумажная река, состоявшая из потоков обличений одних и самобичеваний других, позволяет в какой-то мере разобраться в том, что конкретно инкриминировалось руководству ЕАО. Главный пункт обвинений состоял в том, что оно, ссылаясь на обещание, данное М.И. Калининым в 1931 году повысить статус Биробиджана, когда еврейское население области достигнет 20–30 тыс. человек, обратилось к центру с предложением преобразовать ЕАО в автономную республику. Эта, а также другие инициативы Бахмутского и его окружения (просьбы создать в Биробиджане государственный еврейский университет, перевести политехническое образование в области на еврейский язык, преобразовать местную газету «Биробиджанер штерн» в общесоюзную) были расценены в верхах как проявление националистического прожектерства. Явный национализм усмотрели и в том, что летом 1947 года по указанию Бахмутского детский дом в Биробиджане был преобразован в еврейский, после чего оттуда были удалены ребята других национальностей. Кроме того, тому же Бахмутскому и новому председателю исполкома ЕАО М.Е. Левитину вменили в вину ориентацию «в основном на еврейские кадры», что подкреплялось следующими данными: среди номенклатурных партийных и комсомольских работников области евреи составляли 54 %, среди советских работников — 56 %, а руководящий состав идеологических учреждений был укомплектован еврейскими кадрами на 80–90 %[1111]. Весьма серьезными были и подозрения властей по поводу сотрудничества Бахмутского с ЕАК. Чтобы выгородить себя, последний был вынужден представить в ЦК следующее покаянное объяснение:
