Вот здесь, в этом тихом, спокойном месте, мы и все наши знакомые, кто ехал с нами из Москвы, решили тоже немного передохнуть, подождать несколько дней, а дальше видно будет, поедем дальше или, может быть, вернемся обратно в Москву. У всех еще теплилась какая-то надежда, что немцев так далеко не пропустят, что где-то их, все-таки, остановят, что сюда они тоже не дойдут и что забираться очень далеко, может быть, тоже не следует. И, как только немцев вытурят, мы все сразу вернемся обратно.
Это была большая казачья станица между Ростовом и Сталинградом недалеко от станицы Шолохова — Вёшинской. Самого моего любимого писателя. Весь тип и облик этой станицы был деревенский, но почему-то называли ее городом. Единственное двухэтажное здание, которое находилось с левой стороны от железной дороги и от вокзала, занимал горсовет. С правой стороны вокзала вдоль железнодорожного полотна протянулась широкая улица с маленькими уютными домиками.
Было тихое, спокойное, теплое утро. Я решила искать временное пристанище. Мама и дети оставались на вокзале. Навстречу мне шла дородная казачка в белом платочке, с кошелкой в руке, как видно, на рынок. На мой вопрос, где и у кого я могу найти временно комнату, задумалась, назвала несколько фамилий.
Я поблагодарила и пошла, но вдруг она окликнула меня и, махнув рукой, предложила:
— Э, да чего вам искать, пошли к нам. К нам, правда, дочка должна приехать из Воронежа с ребятишками, ну а пока…
— Но я ведь не одна. У меня на вокзале мать и двое детей, — предупредила я.
— Да что там, заберем и детей, и айда к нам. Отдохнете, а там посмотрим.
Как же можно было отказаться от такого широкого гостеприимного жеста?
Она даже попросила у соседа подводу привезти маму и детей с вокзала.
Так мы очутились у милейшей русской женщины — Эмилии Филипповны.
Дом у нее был типичным домом казацкой станицы — две комнатки с сенями. Нам она предложила горницу. Это была самая лучшая комната для гостей, полная цветов. Несмотря на маленькие окна, солнце щедро заливало всю комнату светом. Стол, четыре стула, сундук — вот и вся незатейливая обстановка. В одном углу иконы, а в другом небольшая кучка зерна, ссыпанного прямо на пол. Вторая комната служила кухней, столовой и спальней для хозяйки и хозяина. Сенцы были завалены всяким скарбом. Старые кадушки, горшки, грабли, и вся эта рухлядь составляла хозяйственную ценность этого приветливого дома.
У порога — куст крыжовника и сирени, одинокое дерево, которое хозяйка пожалела срубить на дрова. Небольшой огородик простирался до самого порога, а вокруг этого крохотного огородика огромные участки, густо заросшие буйной дикой травой. Это были отрезанные от огородов участки, которые люди не имели право засевать и которые образовали огромное пустующее поле между усадьбами. А ночью, выйдя из дому или возвращаясь домой, люди косо смотрели на эти высокие заросли, как в старину смотрели на «гиблые заброшенные места», вокруг которых складывались легенды и страшные сказки про леших.
Из «движимого имущества» наша хозяйка имела несколько кур, корову, поросенка и двух собак по имени Гитлер и Кайзер. Гитлер сидел привязанный на цепи, а Кайзер, маленькая собачонка, хватала прохожих за икры. Обе были тощие и злые. Корова доилась, курочки неслись, на огороде была картошка и лук. Филипповна жила по местным понятиям вполне нормально. Она не была колхозницей, муж ее работал судебным исполнителем и относился к разряду выдвиженцев. Из-за выполняемой им работы он не был у населения в фаворе. И даже наоборот, когда я встречала крестьян, они при упоминании его фамилии делали ужасно кислые физиономии и мычали что-то нечленораздельное.
Со своей стороны я могу сказать одно. Более милого, более приветливого человека трудно встретить.
Эта замечательная женщина мало того что приютила нас, она в тот же день зарезала курицу, приготовила вкусный обед и, как только выдоила корову, напоила детей парным молоком, как будто уже давно ждала нас в гости. Здесь, в этом доме, не было — это ваша, это наша еда. Мы чувствовали себя у них, как дома, как будто мы их и они нас знали всю жизнь.
И когда мы в конце декабря должны были уехать в Москву, а мама с детьми должна была временно, задержаться здесь, Эмилия Филипповна и ее муж, дядя Яша, целую неделю никак не могли договориться с Иваном Ивановичем и его супругой, у кого должна остаться мама с детьми. Филипповна и дядя Яша категорически заявили, что они детей не отпустят, так как они были первые, у кого мы остановились. Поэтому дети с мамой должны остаться у них и только у них.
Ну разве не трогательно было, что две семьи, с которыми мы познакомились, у которых мы жили в такое тяжелое время, никак не могли договориться, кто из них должен приютить детей и маму, пока мы не приедем за ними! До сих пор я не могу забыть этот двухкомнатный маленький уютный домик, в котором у Филипповны и дяди Яши маме с детьми пришлось прожить до мая 1942 года. И мама говорила, что дядя Яша ни разу, сев за стол, не начинал есть, если дети не были рядом за столом. А если он получал свой паек на работе — сахар или конфеты, то это лакомство хранили только для детей.
Завод
Здесь, в этом месте, где мы приземлились, война чувствовалась только в том, что почти все мужское население отсутствовало, а на следующий день после нашего приезда ко мне явился директор местного завода.
— Я слышал, вы инженер-металлург?
— Да, а что?
— Мне сообщили, что вы проездом, а нам позарез нужен инженер вашей квалификации. Выпускаем мы корпуса снарядов, многих квалифицированных работников и даже инженерно-технический персонал под горячую руку забрали в армию. С производством у нас не ладится. На складе стеллажи, полные корпусов снарядов, а военный инспектор все забраковал. Пожалуйста, помогите нам. А когда вам нужно будет уехать, мы вам поможем.
Долго меня уговаривать не пришлось, разве можно было отказаться помочь? Я решила: действительно, там, куда я еду, инженеров, наверное, достаточно, а вот здесь дела плохи и, пожалуй, я буду пока здесь полезней. Вот это тоже одна из тех нелепостей, как и в институтах, где на фронт в самом начале, как будто с перепугу, отправляли персонал, позарез нужный на производстве.
Когда я пришла на завод, я тоже ахнула. Действительно, стеллажи огромного помещения склада от потолка до пола были завалены корпусами снарядов. Военный инспектор подошел ко мне: «Посмотрите, что творится, я ни одного, ни одного ящика не мог отправить, сплошной брак».
Итак, вместо того, чтобы передохнув, через пару дней двинуться дальше, пришлось остаться здесь надолго. Рабочий день у меня начинался в шесть часов утра и раньше. Уходила я из дому по петушиному крику, и скоро я так привыкла, что могла определить время без часов с точностью до пяти минут. Возвращалась домой часов в десять-двенадцать, а часто и в два часа ночи.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
