Читаем без скачивания Чужие пространства - Евгений Гуляковский

Казалось, мой крик утонул в хохоте пламени.

Когда грохот стих, из костра донесся гневный голос: — Ты мог стать императором королей. Ты мог управлять звездной империей. Все богатства, вся власть могли принадлежать тебе. От тебя требовалась самая малость — не нарушать запрета, не преступать Темной зоны, но ты не сделал этого. Ты посмел нарушить все законы, направив мой дар против моих же слуг. Признаешь ли ты себя виновным в этих преступлениях?

— Я не просил этого проклятого дара! Я ничем тебе не обязан! Я никогда не был твоим слугой!

— Это ложь. Вспомни два договора, подписанных тобой.

— Первый подписал глупый, мало знающий юноша, мечтающий о дальних странах. Сегодня ты судишь не его. Второй договор вы вырвали у меня обманом, во время наркотического опьянения. Вы отняли у меня надежду, любовь, веру. Нет, я не признаю себя виновным.

— Пусть будет так. Это лишь усугубляет вину. Твоя судьба станет достойным примером для других предателей.

— Ты не имеешь права судить меня! Ты даже не знаешь, что такое справедливость!

— Зато я знаю, как надо наказывать врагов. — Он помолчал, словно собираясь с мыслями. В зале стояла абсолютная тишина. Даже пламя перестало потрескивать. И вновь под сводами зала разнесся голос, похожий на гром: — Марок! Я отдаю его вам.

Костер вспыхнул на несколько мгновений нестерпимым блеском, замораживая дыхание и остатки жизни в моем теле. Почти сразу же огонь погас, и благословенная темнота обрушилась на меня, притупляя боль, но лишь для того, чтобы принести новую, еще более страшную.

Очнулся я в огромной пыточной камере. Я висел на деревянной перекладине, прикрученный к ней прочными сыромятными ремнями. Ноги были притянуты к двум большим валунам. Я не мог шевельнуться.

Мешковатая громадная фигура моего одноглазого палача двигалась около горна. Он то раздувал меха, время от времени подсовывая в огонь какие-то инструменты, то, насвистывая залихватскую мелодию, пил из жбана. На секунду я почувствовал сильную жажду, но боль в вывернутых суставах заглушила ее.

Высоко надо мной на жерди висела плоская перевернутая рожа слухача. Он то и дело нетерпеливо переступал с лапы на лапу, демонстрируя полное презрение к законам земного притяжения.

— Чего ты тянешь, Марок? Пора начинать!

— Не учи меня, Болта! Я сам знаю, что нужно делать. Видишь, оно еще не готово.

— А по мне так в самый раз. Светится уже.

— Светится, светится! С кого спрашивать будут, если что не так? Сказано тебе — случай особой важности.

Они разговаривали друг с другом так, словно меня здесь не было, словно я стал неодушевленным предметом. На секунду гнев помог справиться с болью, мне даже показалось, что я вновь начинаю обретать контроль над своим сознанием, но в этот момент внимание отвлекли действия Марока.

Он пошевелил угли и передвинул на их середину раскаленный докрасна овальный предмет. Потом окунул палец в жбан и на мгновение прикоснулся к его поверхности.

Раздалось шипение.

— Пожалуй, что и готово. Попробовать, что ли?

— Начинай, начинай! Нечего тянуть кота за хвост!

Сняв со стены огромную металлическую ложку, Марок подцепил ею круглый раскаленный предмет и плеснул на него из плетеной бутыли маслянистую темную жидкость. Удушливый запах заполнил камеру. Поверхность предмета начала трескаться, и расширенными от ужаса глазами я увидел, что внутри что-то шевелится, что-то живое.

Шевелящийся и все еще светящийся от жара предмет медленно приближался к моему беззащитному обнаженному телу.

И затем наступила боль. Боль, какой я не испытывал никогда в жизни.

Мне казалось, должен был быть какой-то предел, болевой порог, за которым наступает забвение, но его не было. Я чувствовал, как плавятся мои кости, как сжираются мои внутренности.

Я попытался разлепить глаза и ничего не увидел. Наверное, их давно выжгли.

Я находился внутри беспредельного кокона боли. Он окутывал каждую жилочку моего тела, каждый отдельный орган. И это продолжалось тысячу лет. Тысячу лет рвущегося из меня несмолкаемого дикого вопля.

Какое-то огромное существо ползало внутри, постепенно выедая все, что попадалось на его пути. Я превратился в пустую скорлупу, наполненную болью. Не было тела, не было времени, не осталось ничего, кроме боли. Возможно, иногда сознание отключалось — я этого не ощущал, потому что, по его возвращении, меня ожидала новая волна боли.

Глава 15

Очнувшись в очередной раз, я вновь попытался открыть глаза. Полный мрак или слепота? Хотел поднять руку, чтобы ощупать лицо, и не ощутил ни веревок, ни самой руки. Я неподвижно лежал на жесткой поверхности, спеленатый как младенец, и не мог даже повернуться.

Что они со мной сделали? Я не чувствовал больше своего тела. Мое сознание находилось в чем-то совершенно чужеродном. У этого длинного предмета не было ни рук, ни ног, ни глаз, — ничего привычного. Искалеченный обрубок?.. Тогда почему я до сих пор жив? И почему я не чувствую боли?! И отчего так зверски, не по-человечески, хочется жрать?

Прошел день, час, год? Ничего не изменилось, кроме голода. Он стал сильнее. Я открыл рот и лязгнул зубами. Кажется, с этим все обстояло вполне благополучно. Я попытался крикнуть, позвать кого-нибудь, хотя бы даже своих палачей, но лишь поперхнулся слюной, не издав или не услышав ни звука.

По прошествии какого-то времени — в моем теперешнем положении у меня не было о нем ни малейшего представления — я почувствовал свет. Вначале я его именно почувствовал. Что-то внешнее, ласковое, как прикосновение женских рук.

Много позже в глазах (значит, они все-таки остались!) появились размытые световые пятна. Я мотнул головой, и пятна в точности повторили движение, словно находились внутри меня. Я видел множество светлых кругов с обеих сторон головы, отделенных друг от друга темными границами.

Пятна не меняли формы. Если я не шевелился, они казались совершенно неподвижными. Я насчитал их ровно восемьсот двадцать четыре штуки.

Прошел еще час, день, год? Светлые круги постепенно обретали резкость. Я учился ими управлять, и это отвлекало меня от беспросветных мыслей о собственной судьбе. Если бы не проклятый голод! Он становился нестерпимым. Я еще раз безуспешно попробовал закричать. Наверное, мне вырезали даже горло. Во всяком случае, я не чувствовал языка. Тогда я стал извиваться всем телом, и это мне удалось. Боль не вернулась и после этих рискованных физических упражнений.

Я пополз вперед, сантиметр за сантиметром продвигаясь внутри свободного, похожего на трубу пространства. Может быть, меня выбросили в канализацию?

Оказалось, мое тело неплохо приспособлено для передвижения в узком туннеле или норе.

Зачем вообще оставили они мне способность мыслить, чувствовать, испытывать голод? Ответ ясен. Физических мучений для меня недостаточно, и их следует продолжить… «Будешь ты, пребывая во тьме, тысячу лет молить о пощаде…» — вспомнилось пророчество Проранта. Теперь оно сбылось. Я не молил о пощаде, но лишь потому, что знал: мольбы доставят удовольствие моим палачам и ничего не изменят.

Постепенно глухое беспробудное отчаяние овладевало мной. Я попробовал разбить голову о стены туннеля, по которому полз, но тело не желало умирать и не собиралось мне подчиняться. Оно хотело жрать и лишь ускоряло ход в поисках пищи.

Неожиданно я почувствовал ее запах. Тело дернулось, как от удара электрического тока, и без всякого участия с моей стороны рванулось вперед. Вскоре рот заполнила сладковатая жижа, восхитительная на вкус. Я так и не понял, что это было — корень какого-то растения? Но на такой глубине под землей могли расти разве что грибы…

Я, или, вернее, мое тело, рвало пищу огромными кусками в безнадежном стремлении насытиться. В конце концов тут же, на месте трапезы, его сморил сон. Но и это не имело ко мне прямого отношения, поскольку в неподвижном теле мой мозг продолжал бодрствовать. Я понимал, почему: пытка не должна прекращаться ни на минуту.

Вряд ли можно придумать тюрьму страшнее этой. Самым чудовищным была полная безнадежность. Мои разум, заключенный внутри этого ходячего живого мешка, будет прозябать здесь до тех пор, пока я не сойду с ума.

Единственное, что со временем, возможно, удастся, так это, подчинив своей воле все рефлексы чужого тела, заставить его умереть. Если мне позволят сделать хотя бы это.

Иногда я все же засыпал, погружаясь на несколько секунд в вязкую массу забытья без сновидений. Меня лишили даже нормальных человеческих снов. Постепенно на дне беспросветного отчаяния стал рождаться протест против совершенного надо мной насилия. Именно чувство протеста, сознание несправедливости происшедшего и чудовищной несоизмеримости моих проступков с последовавшим наказанием помогло мне преодолеть отчаяние и не лишиться рассудка.