произошло с ней и ее женихом. Я думаю, что все это займет у меня примерно неделю, ну, может быть, дней десять. А ты на выходные спокойно можешь ко мне туда приехать.
— Очень я тебе там буду нужен, — буркнул Кравченко.
— Если бы не твоя работа, — Катя вздохнула, — я вообще бы просила, чтобы ты поехал туда со мной. Побыл там.
— Зачем?
— Так просто… Для надежности. Для меня. Я что-то боюсь, Вадичка. Если совсем честно — я очень не хочу туда ехать и оставаться там одна.
— Это из-за того, что ты в морге видела?
— Да и нет… Не только из-за этого. Я не знаю, — Катя устало улыбнулась. — Просто мне неуютно там будет без тебя. Ну, раз ты совсем ехать не желаешь то…
— Я там буду утром в воскресенье, — Кравченко произнес это хоть и сердито, но уже совсем, совсем иным тоном. — В субботу Чугунов-работодатель на выставку Экспострой едет. Я его обязан сопровождать. Там мэр будет, прочие шишки, так что Чугунов мой всем им и Москве о себе напомнить желает. А в воскресенье у меня выходной! Я приеду к тебе. Постой, а где ты там остановишься? У этого пенька-участкового, что ли?
— Там одна старушка дачу сдает — учительница Брусникина, — успокоила его Катя. — Это все уже устроено, — она торопилась, чтобы Кравченко не передумал, — Только я буду жить не в самом Славянолужье, а… там местечко есть-Татарский хутор называется. Это дачный поселок вроде бы. Недалеко от особняка Чибисовых.
— Особняка! — усмехнулся Кравченко. — Дача бабульки-учительницы… Знаю я эти дачи. Скворечник, наверное, дырявый, удобства в огороде, колодец за три километра пешком, во дворе куры-гуси, грязь непролазная.
Катя скорбно вздохнула. Такие подозрения посещали и ее. Перспектива проживания на каком-то неведомом хуторе Татарском ее совершенно не радовала.
— Это все ненадолго, Вадик, — сказала она бодро. — Всего на несколько дней. А ты приедешь в воскресенье. Сделаем шашлыки, вишни на рынке можно будет купить… Потом там река Славянка — ты удочки с собой можешь взять. Там берега крутые, как в сказке про высокую горку, и, говорит, щуки водятся и сомы на пятьдесят килограммов.
— Я порой тебе просто удивляюсь, Катька, — Кравченко покачал головой. — И о чем только ваше начальство милицейское думает, посылая такую, как ты, убийства раскрывать?
— Я должна всего-навсего допросить главного свидетеля, — скромно сказала Катя, — насчет раскрытия там другие буду! стараться — следователь прокуратуры, участковый и…
Она вовремя прикусила язык, не назвав фамилии Колосова. Иначе весь с таким трудом достигнутый компромисс рухнул бы в мгновение ока. Кравченко, никогда не встречавшийся с начальником отдела убийств лично, заочно его не переваривал. Любое, упоминание Колосова заводиле его и настраивало на воинственный лад.
— Начну потихоньку собираться, — сказала Катя кротко. — Завтра доделаю все срочные дела, статьи распихаю по изданиям, а в четверг поеду в Славянолужье. Участковый будет меня снова встречать на старом месте.
— Как это у тебя все легко и просто получается, — Кравченко вздохнул— Интересно получается… Я всего десять минут назад категорически против был, чтобы ты ехала, а сейчас… сейчас уже сижу, соображаю, как болван, что из еды тебе в дорогу купить.
Катя поднялась на цыпочки, обвила шею мужа руками и благодарно поцеловала его, стараясь изо всех сил, чтобы драгоценный не заметил ее торжествующей хитрой улыбки.
Но на этом сборы не закончились.
— Вот тебе атлас Подмосковья. Здесь этот район подробно обозначен, — напутствовал ее «Драгоценный В.А.» на следующий день, вручая ей атлас. — По сторонам там не просто глазей, а сориентироваться старайся на местности, где сама остановишься, где убийство произошло, где главные фигуранты живут.
— А там пока никаких фигурантов нет, — ответила Катя, — и подозреваемых нет. Есть только свидетели — гости, что на свадьбе были. Кстати, Вадичка, тебе фамилия Павловский знакома?
Человек семь могу с такой фамилией назвать. Некоторые по ящику даже выступают.
— Павловский по имени Александр — такого помнишь? Кравченко удивленно присвистнул.
— Он что же, там теперь проживает? — спросил он.
— Вроде бы. Участковый Трубников его упомянул. Я сначала не сообразила, о ком это он, только потом вспомнила.
— Давно его в Москве не видно, — хмыкнул Кравченко. — И не слышно. С журналистикой он вроде бы вашей расплевался совсем. Завязал.
— Он, кажется, в Боснии воевал? — спросила Катя.
— И в Косове, ив Приднестровье, и в Абхазии, и в Чечне. Я его репортажи военные видел и фильмы. Где стреляют — там и он… Мужик он ничего, отважный. Только с головой у него, по-моему, давно не все в порядке. — Кравченко усмехнулся: — Ему бы в век Байрона родиться, Лермонтова. Дуэли там, кони, черкесы, казаки, Кавказ подо мною… А не теле-еле-новости. Даже чудно было его видеть с камерой в руках. Впрочем, он среди журналистов всегда белой вороной был. И на всех за это огрызался. А вел себя подчас красиво, да. Но как последний дурак.
— Про него писали, что он какого-то губернатора на дуэль вызвал — на пистолетах и на палашах в конном строю, засмеялась Катя.
— Губернатор в результате все в хохму превратил, — сказал Кравченко. — Я, если б на то уж пошло, в русскую рулетку ему предложил бы сыграть.
— Ты бы! — Катя махнула рукой. — Конечно, ты у нас круче всех… Ой, я не то совсем хотела сказать. Конечно, смешно в наше время совершать такие нелепые поступки…
— Вот-вот. Смешно, но вам, женщинам, нравится. Кстати, у него к женщинам — я это сам в одном его интервью читал — чисто потребительское отношение. Женщина — это отдых солдата. Наложница и Служанка. И все. Никаких там чувств и сантиментов — чистая физиология. Чем же этот Чайльд-Гарольд Иваныч в Славянолужье теперь занят?
— Трубников назвал его наш скотопромышленник. Сказал, что он какую-то барду на спиртзаводе Хвощева-старшего покупает на откорм каких-то герефордов.
— Это коровки такие мясные, — снисходительно пояснил Кравченко. — Да, вот это по-нашему, по-бразильски… Из бретеров и народных трибунов в скотопромышленники. Деньжата надо чем-то зарабатывать на хлеб с маслом. А в горячих точках болтаться обрыдло, Партии своей не создашь — вакансий нет, в депутаты выбраться — он уж там был однажды. Кажется, чуть от скуки не загнулся. Так что самое время — на покой, к земле поближе. Ему сколько, сорок, наверное, уже стукнуло? Ну, правильно. Это в тридцать хорошо с Калашниковым наперевес по Балканам скакать. В сорок пора родовое гнездышко вить да зеленые в банке копить на обеспеченную старость.
— Ты так говоришь, будто все о нем наверняка знаешь, — возразила Катя недовольно, — ты этого человека вживую в глаза не
