Ах да, я ведь говорил про время? Так вот — каждое вчера, это ещё и сутки, а в сутках есть часы, в часах минуты, потом что-то ещё, а работать надо восемь часов, а иногда шесть. А потом? А потом надо идти отдыхать. Я спросил Правого, а как узнают, что надо идти отдыхать, и он рассказал про часы, нет, не те часы, которые время, а «Часы». Они ходят на месте и бывают круглые, и некруглые, и вообще очень разные (тут Правый отчего-то хихикнул и сказал «сальвадордали» — не понимаю), но круглые мне проще представить.
В час дня Светка повесила на дверь аптеки табличку «ЗАКРЫТО», а Таня ткнула в розетку электрический чайник. Кирилл Матвеевич посмотрел на девочек, унылых и постных (до зарплаты еще неделя) и решительно шагнул под дождь. Он вернулся, как Гарун-аль-Рашид. Он достал из пакета пухлый батон розовой колбасы, несколько саек, пачку чая со слоником и полкило конфет «Ласточка». Почему-то именно конфеты «Ласточка» окончательно убедили девочек в бескорыстности намерений старого часовщика. Таня даже согласилась взять домой пару штучек для Иринки.
В два часа пополудни дождь перестал, зато пришла бабка Антонида «за будильничком» и вообще поговорить с людьми. Слоник деликатно клацал, секундная стрелка на его боку мелкими рывками бежала по кругу. Бабка поблагодарила мастера, отсчитала ему тридцатку мелочью за работу, и слоник, упакованный в застиранный целлофановый пакетик, канул на дно бабкиной хозяйственной сумки. Потом Антонида Михайловна походила по аптеке и попросила Светку объяснить, что это за лекарство такое — вон то, в красном. Вроде и по-русски написано, а не разберешь ничего. Светка подробно объяснила все про лекарство — вязать, как Таня, она не умела, а делать в это время в аптеке было совершенно нечего. Бабка приободрилась и спросила у Светки чего-нибудь такого от дурного сна. Нет, не снотворного, спит-то бабка отменно. А вот чтоб сон дурной не тревожил. Светка показала пару пузыречков с успокоительным и предложила в церковь сходить. «Ну, доченька, — замялась бабка, — я и сама знаю, что в церковь, а неловко. Поп все же мужчина, а у меня сон женский, плотский». Светка хихикнула, но бабку поняла — у нее самой часто случались плотские сны. Заговорили о снах. Тане сегодня снилась Иринка, как бегает она по дому с вишнями и говорит Тане "Мама, кушай!". «Вишня — это к сладким приятностям и мимолетным радостям», — авторитетно молвила бабка. Светка и Таня, переглянувшись, прыснули, а Кирилл Матвеевич покраснел и ушел в работу. Он терпеть не мог оказываться в центре внимания. «Были у нас сегодня сладкие приятности», — рассмеялась Светка и пошла тормошить часовщика — что же ему такого снилось в эту ночь. Кирилл Матвеевич отмахнулся от озорницы, мол, отстань, не помню, ничего не снилось. Антонида Михайловна вдруг обронила: «Ничего не снилось — слоны снились. Так матушка моя, Царствие ей Небесное, всегда говорила». Но Светка уже расшалилась — не унять. «Скромничаете, дядя Кира! Небось, девушки снились, а вы не сознаетесь!» "Светка, ну что ты пристала, как маленькая!" — воскликнула Таня. Кирилл Матвеевич взял отверточку поменьше и сконцентрировался на упорном винтике. Старые ходики должны быть готовы к завтрашнему утру, пока еще не натащили — надо сделать. «Роллекс» китайский подождет, там все равно работы часа на три, да еще и просохнуть бы ему неплохо. Непросто с братцами-китайцами: могут сварганить такие часики, что легче об камень, чем починить, а могут расстараться и сработать крепче оригинала. Поди пойми — не часы, а лотерея. Почему слоны? С чего бы слоны? Рехнуться можно!
Теперь я иногда задумываюсь (Правый называет это "спать") про «отдыхать»: вот прошли шесть часов, ну или там восемь, и мы идём отдыхать. Сначала Левый чуть подгибает колени, наклоняет голову и неторопливо вылезает из-под своего края. Диск проседает слева, я делаю маленький шажок или два в сторону, чтобы компенсировать крен. А что будет дальше, я думаю по-разному: иногда Правый никуда не уходит, и мы говорим долго-долго, пусть даже про то, что меня на самом деле нет, и про то, как трудно Философу без Ученика. Потом он просит: не мог бы ты сегодня называть меня Платоном? И я говорю: конечно, Платон. Но иногда (про это я думать не люблю) он извиняется и очень медленно, так, чтобы я успел вернуться в центр, освобождает свой край, и я остаюсь один. Потом я думаю — очень ли это будет тяжело (наверное, очень) и выдержу ли я. Иногда я так и стою, а однажды — вчера, кажется, — я увидел, как осторожно опускаюсь на колени, пригибаюсь как можно ниже, вытягиваю вперёд хобот, и Диск начинает скользить по нему, опасно наклоняясь, пока я на коленях пячусь назад, а всё, что НА ДИСКЕ сверху… Тут я представил, что творится на Диске сверху, вздрогнул и перестал думать эту мысль.
Лучше думать, что я стою… стою… а потом приходит Правый — у него виноватый вид — и, пригнувшись, лезет под свой край. А потом, немножко позже… на несколько минут?.. часов?.. приходит недовольный Левый. Пока он лезет, мы с Правым изо всех сил тянемся вверх, чтобы у него было больше места и он не тряс Ношу. Но чаще всего Правый никуда не уходит. Я сказал ему об этом, и он немного обиделся, а потом, вчера, сказал, что, как большинство философов, не слишком силён в практике. А ещё сказал "ты прав, я — мягкотелая интеллигенция". Слово мне понравилось: оно почти такое же красивое, как Мы, но «элефантум» всё-таки лучше. Теперь я иногда, чтобы сделать Правому приятно, говорю не «вчера», а "час назад" или "минуту назад". Я думаю, он доволен, хотя ворчит, что все это одно и то же.
К вечеру, как обычно, в аптеку набилось полно народу — кому по делу, кому так, погалдеть. Перепало несколько заказов и часовщику. Конечно, луковица с репетиром — это такой подарок судьбы, два раза в наших краях не случится. Некому тут носить луковицы, и скелетонов тут не найдешь. Скелетоны, впрочем, Кирилл Матвеевич видел только в дедовом альбоме по истории часового дела: кружевные колесики, яркие вспышки камешков, ювелирные стрелочки. Его самого в детстве дразнили «скелетоном», это он сейчас раздобрел от сидячей работы, вот уже и одышка появилась, и животик. Так ведь не поверили ему дружбаны, что скелетоны — это такие часы, а дед строго-настрого запретил выносить альбом из дома. Деду Арону, городскому часовщику, досталось еще на долю разных интересных диковинок, даже, помнится, дореволюционную музыкальную шкатулку дед исправлял. Теперь же на интересненькое рассчитывать не приходится — работа, в основном, рутинная: будильник убегает, или стекло треснуло, или батарейки поменять в корейских пикалках. Работа как работа — не хуже, чем цитрамоном торговать. Таня иной раз спросит: «Как вам только не скучно, Кирилл Матвеевич!» А чем скучно? С кварцевыми — скучно, да. А механика — это песня, это ребус, это загадка. Городок маленький, замшелый, здесь еще часы любят. Берегут. Надо будет потом кругляху настенную в аптеке подвести поточнее, профилактику ей сделать. От напряжения заныли глаза. Что-то они часто в последнее время.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
