Следствие по этим делам производилось в течение почти 3 лет. Я, по мере производства следствия, получал от судебного следователя 377 документы, но только те, которые мог получать потерпевший, согласно закону, т. е. только одни показания допрашиваемых и свидетелей. Дело об убийстве лица около Пороховых, которое приготовляло бомбу, производилось одним следователем; дело покушения на меня производилось другим следователем; дело о приготовлении к моему убийству, приготовлении, которое делалось в Москве, производилось третьим следователем и все эти следователи действовали независимо друг от друга, а затем и менялись. Я увидел, что в особенности, при алчном желании замять дело, следствие это ни к чему придти не могло. Я, с своей стороны, тщательно собирал по этому предмету документы, те, которые мог собрать и преимущественно официального характера, за подписью чинов судебного ведомства.
Видя, что следствие производится нарочно для того, чтобы не раскрыть преступления, я несколько раз обращался к прокурору судебной палаты Камышанскому. Камышанский был назначен прокурором судебной палаты во время моего министерства и по моему настоянию. Так как в мое министерство, Петербургский судебный округ и, главным образом, прокуратура совершенно почти забастовали, т. е. боялись энергичных действий, я на это обращал внимание министра юстиции. Министр юстиции мне говорил, что нет соответствующего прокурора судебной палаты, так как прокурор судебной палаты Вуич назначен директором департамента полиции, и он не может подыскать соответствующего лица; что между товарищами прокурора есть люди очень энергичные, но только люди крайне правого направления. На это я заметил, что я не вижу препятствий к тому, чтобы был человек правого направления, лишь бы только в точности исполнял законы и не боялся решительных мер. Таким образом Камышанский, сравнительно совсем молодой человек, был назначен прокурором судебной палаты.
Вследствие этого, вероятно, Камышанский относился ко мне с некоторым уважением и благодарностью.
Видя, что следствие так производится, что, очевидно, не желают раскрыть преступления, я его пригласил как-то к себе и начал ему говорить о крайне безобразном ведении следствия. На это мне Kaмышанский ответил буквально следующее: "Ваше Сиятельство, вы совершенно правы, но мы, т. е. прокуратура и следователи иначе не можем поступать. С первых же шагов для нас сделалось ясным, что для того, чтобы раскрыть и обнаружить все дело, необходимо 378 тронуть и сделать обыски у таких столпов, вновь явившихся спасителей России, как доктор Дубровин, между тем, мы сделать этого не можем".
Я его спросил: "почему вы этого сделать не можете?" на что он мне ответил: "вот, почему; потому что, если мы только этих лиц арестуем и сделаем у них обыски, то мы не знаем, что мы там найдем, наверно, нам придется идти дальше и выше". Затем он кончил так: "пусть нам скажет министр юстиции, что мы не должны стесняться и можем арестовать Дубровина и подобных ему лиц; и затем, если, как это несомненно, они выдадут лиц, выше их стоящих, то, что мы можем идти дальше и за это не подвергнемся никакой ответственности. А раз нам такого указания не дадут и не дают, то естественно, что мы следствие крутим, с целью замазать истину".
Вследствие этого, я был у министра юстиции. Не говоря ему о разговоре моем с Камышанским, я ему говорил о крайне безобразном ведении всего дела и что ведется нарочито для того, чтобы не обнаружить то, что происходило. Министр юстиции отговаривался, говорил, что он потребует дело. Он потребовал от прокурора судебной палаты записку по сему делу. Прокурор ему дал записку и копию записки дал мне. В этой записке прямо указано, где виновные и по какому пути следует идти, чтобы найти виновных, но министр юстиции опять не принял решительно никаких мер.
Поэтому я был вторично у министра юстиции и ему резко в конце концов сказал: "знаете, что вы меня доведете до того, что я сделаю скандал и скандал для вас и для правительства весьма неприятный". Это было последнее свидание мое с министром юстиции и после этого я прервал с ним всякие личные сношения..
Тем не менее в течение 3-х лет, в которые производилось следствие, многие побочные обстоятельства послужили к выяснению дела и, главным образом, газетные статьи главного лица, которое совершало на меня покушения посредством бомбы, Федорова, бежавшего заграницу и описавшего в газет "Matin", каким образом эти покушения готовились и как одно из них посредством адской машины было произведено.
Через 3 года судебный следователь сделал постановление, что за нерозыском тех лиц, которые покушались на мое убийство и за смертью руководителя этих лиц - Казанцева, дело это прекращается.
379 Все это дело находится в моем архиве и в нескольких экземплярах в различных местах для того, чтобы на случай, если пропадет один экземпляр, остался другой, так как дело это характеризует то положение дела, в котором очутилась Россия посте управления Столыпина и Щегловитова. Дело это, составленное из официальных документов, несомненно устанавливает следующие факты: Казанцев - гвардейский солдат в отставке был один из агентов охранного отделения, которых покойный Столыпин именовал идейными добровольцами, т. е. такими лицами, которые занимались делами секретной полиции, охраной и убийствами тех лиц, которых они считали левыми и вообще опасными для реакционного течения.
Этот агент охранного отделения принимал участие в убийстве Герценштейна в Финляндии (18.07.1906; ldn-knigi) , совершенном агентами охранного отделения и агентами союза русского народа, который в то время слился с охранным отделением так, что трудно было найти, провести черту, где кончаются агенты секретной полиции, охранного отделения и где начинаются деятели так называемого союза русского народа, действующего в Петербурге, под главным начальством доктора Дубровина и в Москве Грингмута и затем, после его смерти, протоиерея Восторгова.
Убийство Герценштейна произведено под главным начальством доктора Дубровина агентами полиции и союзниками. Затем у главы союза русского народа явилась мысль убить и меня. Об этом вопросе было обсуждение между главными союзниками; об этом, вероятно, знал и градоначальник Лауниц. Пресловутый князь М. М. Андронников, конечно, втерся в союз русского народа и к Дубровину, и к Лауницу и так как он у них узнал, что в случае, если я возвращусь в Poccию, то меня убьют, то и дал мне телеграмму в Париж, чтобы я не возвращался, телеграмму, о которой я говорил ранее.
Секретарь доктора Дубровина Пруссаков, который затем рассорился с Дубровиным и дал показание судебному следователю, указал, что Дубровин говорил своим сотрудникам о необходимости меня убить и главное овладеть документами, которыми я обладал и которые находятся у меня в доме, что будто бы (чему я не верю) на необходимость уничтожить все, находящееся у меня документы, имеется Высочайшее повеление, ему переданное.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
