из кухни и завис на пороге, прожигая меня взглядом. Именно такого эффекта я и ожидала, скидывая рубашку. Платье, как вторая кожа, обрисовывало каждый изгиб: покатые плечи, линию талии, бёдра, даже очертания сосков, уже твёрдых от возбуждения и прохлады воздуха. Оно было «обычным», но в его простоте и была изюминка.
Не было цели подразнить. Цель была — возбудить. Заявить о своих намерениях без слов. Подготовить почву. А из-за того, что я проспала накануне двадцать часов, ночь была близко. Наша первая брачная ночь!.. Совру, если скажу, что меня не раздирает на части дикое желание, смешанное со стыдом и неуверенностью. И эта гремучая смесь лишь сильнее раскаляла кровь.
— Мне нужна твоя помощь, — помялась я, делая шаг к Саратешу. — Если ты не занят, конечно.
— Я всегда для тебя свободен, — слишком шаблонно, по-кхарски ответил Сар, и я поморщилась. Ладно, с этим потом разберёмся.
— Тогда…
И понеслось. Я усадила Саратеша на диван, сама села так близко, что наше бёдра почти соприкоснулись. И начала рассказывать о задумке блога, о первом посте, о выбранных фото. Сар молча слушал, кивал, хмурился, задавал точные, технические вопросы о форматах, алгоритмах «Единения». Он был напряжён, но не так, как я ожидала — не от желания, а от концентрации, попытки быть полезным.
С текстом он помог безупречно: подправил архаизмы, указал на слишком «земные» метафоры, которые никто бы не понял. Но от него, как и от Гросса, веяло неприкрытым сомнением.
— Для публичной стены это слишком личное, — осторожно заметил он. — Такое скорее для личной переписки.
— Где твой дерзкий взгляд? — прищурилась я, не удержавшись от смешка. — Сар, расслабься, пожалуйста. Представь, что мы на Елимасе, в твоём доме. Ты — хозяин. Я — твой… гость. Но гость, которому можно всё.
— Тогда ты была гостьей, а я ненавидел все миры и всех кхарок, — выдавил из себя Саратеш, его взгляд опустился в пол. — А сейчас… я твой муж. Стал частью системы, которую всю жизнь презирал и осуждал.
— А если я скажу, — прошептала, выключая комм и отставляя камеру в сторону, — что в пределах этих стен нет системы. Здесь есть только мы. Ты можешь быть просто собой. Делать всё, что захочешь. И не будет ни осуждения, ни криков, ни наказаний. Только я. И ты. Отпустишь себя? Отбросишь условности?
Сар гулко сглотнул и неуверенно кивнул. Он смотрел на меня, как на инопланетянку, коей я и являлась. Но в его серо-стальных глазах, в этих ромбовидных, гипнотических зрачках, было столько невысказанной нежности, столько накопленного тепла и тихой, почти болезненной радости, что у меня перехватило дыхание.
— Чего бы ты хотел, Саратеш? — прошептала, и мой голос просел, стал низким, тягучим, тёплым, как мёд. Я почувствовала себя демоницей-искусительницей и это чувство было сладким и пьянящим.
— Тебя, — выдохнул он, прикрыв глаза, будто признание было пыткой. — Хочу… как в ту ночь. Но по-другому. Когда ты была пьяна… а я струсил.
Я поняла Сара сразу. Мы оба жалели о той ночи. О том, что всё пошло не так.
Решения созрело мгновенно. Я привстала, перекинула ногу через его бёдра и оседлала своего второго мужа, устроившись лицом к нему. Руками впилась в его плечи, чувствуя под пальцами контраст — тёплую, упругую мышцу с одной стороны и прохладный, идеально гладкий полимер протеза с другой. Посмотрела в его горящие, полные шока глаза и придвинулась ближе, так что наши грудные клетки почти соприкоснулись. Мои руки поползли по его шее, пальцы скользнули по ключицам, изучая рельеф. Я чувствовала, как возбуждение накрывает с головой, а по спине прошёл табун мурашек. Мои соски затвердели до боли, и через тонкую ткань платья это было очевидно.
Саратеш сглотнул, его взгляд упал на мою грудь, на голые ноги, на подол, съехавший вверх от позы, обнаживший верхнюю часть бёдер. Его дыхание стало рваным, прерывистым. Феерии на висках и на живом запястье вспыхнули ярким, серебристо-голубым светом, их пульсация участилась, сливаясь с ритмом его сердца.
Спрашивать ещё, чего он хочет, было бессмысленно. Всё было написано на его лице, в расширенных, почти чёрных зрачках, в напряжении каждого мускула. Я сама наклонилась и ощутила его дыхание на своих губах — сладковатый запах электронных испарений и терпкие пары ароса. Меня накрыло воспоминаниями, но теперь я знала — всё будет иначе. Мы были оголены в своих чувствах, и оба понимали — это не игра, не опьянение, не попытка просто утолить голод. Это наше начало.
Я коснулась его губ первой. Нежно, почти невесомо. И в этот раз Сар ответил. Не оттолкнул. Его губы дрогнули, затем приоткрылись. Его руки — одна живая, одна искусственная — легли мне на талию, сначала неуверенно, потом крепче, притягивая.
Поцелуй углубился. Губы Саратеша стали влажными и жадными. Я почувствовала прикосновение его языка, и в ответ коснулась его своим. Из горла Саратеша вырвался низкий, сдавленный стон, звук такой голодный и ранимый, что у меня всё внутри сжалось и тут же расплавилось. Промежностью я ощущала твёрдый, напряжённый бугор его члена, упиравшийся мне в лоно.
— Какая же ты сладкая, — прохрипел Сар, его искусственная рука твердо удерживала меня за талию, а живая скользила по моему бедру, подолу платья, его пальцы впились в плоть с такой смесью осторожности и жадности, что я закатила глаза.
Я оторвалась от его губ, чтобы перевести дух. Сама огладила его лицо, скулы, зарылась пальцами в его белоснежных волосах и слегка потянула, запрокидывая его голову. Он застонал снова, и этот звук был лучше любой музыки.
— Почему ты позволяешь… такое? — Сар переместил руку мне на шею, его большой палец провёл по засосам, оставленными Гроссом. — Тебе приятно, когда так… помечают?
— Да, — выдохнула я, и моё недавнее возбуждение на миг перебил острый стыд. Я сижу в откровенной позе на втором муже, мои трусики насквозь мокрые, а мы обсуждаем следы от секса с первым мужем. Это новое, дикое, сводящее с ума ощущение от многомужества, но…
Разве не об этом ты утайкой мечтала когда-то, на Земле? О сексе без границ, о свободе, об экспериментах? — шептал внутренний голос. Раз уж я в такой ситуации, может, стоит отбросить стеснение? Мечты о двух мужчинах, об альтернативном, жадном сексе теперь могли стать реальностью на совершенно официальных основаниях.
— Как Гросс… это допускает? — хрипел Сар, целуя каждый засос, каждый синяк на моей шее и ключицах, словно пытаясь стереть их, излечить.
— Не думай сейчас о нём, Сар, — просила я, сама касаясь его губ. — Думай о том, чего хочешь
