Читаем без скачивания Весь цикл «Смерть на брудершафт» в одном томе. - Борис Акунин

Затем, сверившись по кальке со схемой, Вьюн нашел ту вентиляционную трубу, по которой можно было добраться до паровой магистрали.

Четверть часа спустя он соскользнул по якорной цепи в морскую воду и быстрыми саженками поплыл в сторону темного берега.

Кожа пловца была густо смазана специальным маслом, предохраняющим от холода.

«Покурить и уснуть, покурить и уснуть», мысленно повторял он в такт гребкам. Главная жизнь Вьюна происходила в опиумных снах. Прочее не имело особенного значения.

Мария потеряла голову

Родион ее не соблазнял, не совращал, не воспользовался девичьей доверчивостью. Маша сама всё устроила. Она этого хотела.

Никакого предварительного плана у нее не было. Но вечером, после рабочего дня, когда они пили чай, его состоящее из двух половинок лицо вдруг показалось ей таким вдохновенным, а глаза горели так ярко… Внутри у Маши что-то затрепетало, заискрилось. «К чему ждать свадьбы? — шепнул прерывающийся голос. — Разве она что-то изменит в наших отношениях? Ведь мы любим друг друга…»

Это было так просто, так удивительно, что Мария сама удивилась, зачем было попусту потрачено столько времени? Жизнь коротка, в ней мало настоящей радости, а вокруг война, впереди — все говорят — революция. Что ж самих себя обкрадывать?

Всю инициативу она взяла на себя.

Провожая Мышкина, шепнула ему: «Вернись через час. Будь во дворе, у черного хода». Он удивленно поднял брови и, кажется, хотел что-то спросить. Но понял без слов. Взгляд, и без того сегодня какойто особенный, засиял еще лучистей.

Через час они бесшумно поднялись наверх, в ее одинокую башню.

И случилось счастье, которого уродка Маша у судьбы ничем не заслужила.

Электричество

Всяких женщин знавал на своем веку Йозеф фон Теофельс. Молодых и в возрасте, худых и толстых, красивых и безобразных. Молодые и красивые дарили приятность; пожилые и уродливые пригождались для дела. Кто кроме извращенца станет расходовать любовный пыл на какую-нибудь страхомордину? В любовном мартирологе Зеппа среди самых кошмарных образчиков женской непривлекательности фройляйн Козельцова могла бы по праву претендовать на призовое место.

И всё же никогда еще майор не ощущал подобного эротического подъема. На ложе страсти он проявил себя прямо-таки Казановой и дон Жуаном в одном лице, то есть в одном теле.

Мысль о том, что сейчас происходит на дредноуте, наполняла всё существо Теофельса электричеством. Даже удивительно, что он не светился наподобие лампочки. Когда изнемогшая от восторга девица, беспрестанно бормотавшая всякие нежные слова, попросила его не молчать и тоже сказать ей что-нибудь ласковое, Зепп назвал ее «моя маленькая роза».

— Я не похожа на розу, — засмеялась Мария тихим, счастливым смехом. — Роза пышная, а я тощая.

— «Маленькая роза» — это розетка. А я штепсель. Когда мы соединяемся, включается ток.

— Какой ты, оказывается, испорченный…

Она ударила его по плечу, хихикнула.

— Слушай, я наверно кричала? Вдруг мама слышала. Ее спальня прямо под нами.

— Ничего. Твоя мать — умная женщина. Она всё понимает.

Потом барышня, наконец, отвязалась — уснула. Майор же смотрел на часы. Вот сейчас должны начать «прокачку». Вьюн уже наготове. Ждет, когда откроют замок орудия…

Любовные неистовства не дали Зеппу разрядки. От напряжения он скрипнул зубами.

Звук был едва слышным, но Маша проснулась.

— Не спишь? — Она погладила его по фальшивому ожогу. — Знаешь, я всегда любила ночь. Ночью мы с тобой самые красивые на свете.

— Утро уже, — ответил он. — Седьмой час.

Если до 6.30 не грянет взрыв, значит, акция сорвалась…

От этой мысли он вздрогнул. Вздрогнула и Маша.

— Ты тоже об этом подумал, да?

— О чем?

— Вдруг ребенок родится с пятном на лице? Для девочки это трагедия. Мне-то в жизни повезло, а ей?

Именно в этот миг (часы показывали 6.18) со стороны рейда донесся глухой, мощный рокот. Зеппа будто подкинуло с кровати.

Из окна башенки просматривался рейд Северной бухты. То есть ночью-то ничего кроме светящихся прожекторных нитей видно не было, но сейчас из черноты явственно проступил низкий контур линкора, окруженный подрагивающим алым ореолом.

— Это «Мария»! — закричала Маша, схватив Зеппа за локоть. — Там что-то произошло! Авария! А может, диверсия! Папа!!!

Иван Сергеевич этой ночью оставался на дредноуте.

Снизу донесся женский крик.

— Мама проснулась! Я к ней! Оставайся здесь. — Накинув халат, Маша бросилась к двери. — Хотя теперь неважно… Пойдем вместе!

Обернувшись, она увидела, что жених, будто завороженный, смотрит в окно.

Оставив дверь нараспашку, Маша выбежала в коридор.

Взрыв

Дредноут был охвачен пламенем. С каждой секундой оно разгоралось всё жарче. Зепп вынул из кармана кителя заранее приготовленный бинокль — плоский, но мощный.

Это пока только рванула мина в крюйт-камере, соображал майор. До нефтяных цистерн огненная волна еще не дошла.

Едва подумал — линкор будто подпрыгнул из воды, расколовшись чуть не во всю свою ширину. Вверх на сотни метров взметнулось багрово-черное пламя. Огромная боевая рубка, фок-мачта, носовая труба оторвались от корпуса и легко, словно картонные, отлетели в сторону. Носовая башня накренилась, похожая на шляпу, съехавшую набекрень. В окуляры Зепп видел, как в воду густо сыплются маленькие запятые, — это прыгали за борт матросы.

Взрывы следовали один за другим. Корабль начал быстро зарываться носом.

Дальше можно было не смотреть.

Теофельс быстро оделся. Поглядел на себя в зеркало, подсвеченное красноватыми сполохами.

Дело сделано, комедия окончена. Наконец-то можно стереть с лица надоевшую нашлепку. Вся кожа от нее иззуделась.

Он смочил платок специальным раствором, стал яростно стирать грим. Уф, какое облегчение.

Снова поглядел в зеркало, шутливо поклонился своему отражению.

— Простите, фройляйн Мария, — сказал Теофельс по-немецки. — Придется вам найти другого охотника до ваших прелестей. Лучше всего — слепого.

Экстатическое ликование, переполнявшее триумфатора, требовало праздника, шуток, веселья. Энергия так и пульсировала в теле.

Можно было, конечно, попросту тихо спуститься по лестнице и уйти через черный ход — семейству капитана Козельцова сейчас не до ночного селадона. Но мускулам хотелось действия, работы, поэтому Зепп влез на подоконник и романтично спустился по водосточной трубе.

Кошке смех, а мышке слезы

Мария Козельцова так и не спустилась на второй этаж, где отчаянно, безостановочно кричала мать.

Уже выйдя в коридор, девушка остановилась и снова обернулась — ей все-таки очень хотелось, чтоб в эту ужасную минуту любимый был рядом.

Но Родя вёл себя странно.

Оглушительный грохот нового взрыва заставил Машу сжаться. Она так и не тронулась с места.

И видела, как жених одевается, как меняет внешность. Слышала смешки и бормотание по-немецки.

Уже после того, как человек, которого она называла «любимым», будто наваждение, растаял в окне, Маша еще долго стояла на месте без движения.

Потом ее начало трясти. Сначала дрожь была мелкая. Но через минуту девушку заколотило, как в приступе падучей.

Она вдруг поняла, что нужно сделать. Это было, как озарение.

Сбежала по лестнице вниз, в отцовский кабинет. Достала припрятанный от маленьких ключ, которым запирался ящик письменного стола. В руку легла холодная, надежная тяжесть пистолета.

Остатки разума попробовали вмешаться. «А как же мама? На нее обрушится всё сразу — и папа, и я… Брат с сестрой прибегут на выстрел, увидят…»

Но мука, сжигавшая Машу изнутри, была нестерпимой, она перевешивала и заглушала любые доводы рассудка. Когда человеку так больно, ничто на свете не имеет значения. Кроме одного — избавиться от боли.

Взяв «баярд» обеими руками, Мария приставила дуло к родимому пятну, верхним своим краем достигавшему виска.

Бр-р-р, передернулся Зепп, который в эту секунду шел порхающей походкой к назначенному месту сбора. Майор вспомнил, как горе-любовница терлась о его плечо своей шершавой нашлепкой.

— Майн Готт, оцени, какую самоотверженность я проявляю во имя победы, — пожаловался он небесам. — За такую ночь любви, даже без дредноута, мне полагается Железный Крест первого класса!

Небеса отозвались фанфарным рёвом. Это на рейде загудели сирены. Корабли эскадры, будто осиротевшая без вожака стая, выли по гибнущей «Марии». С колокольни Владимирского собора ударил скорбный перезвон.

Слаще музыки Теофельс не слыхивал. Он запел в унисон с гудками: «Вечерний звонннн, бом-бом, вечерний звонннн! Как много думмм, бом-бом, наводит онннн!»