Евгения приняла предложенные ей госпожою Лебретон монеты, ибо хотя Наполеон и она имели большие суммы в иностранных банках, однако в эту минуту Евгения была беспомощной нищей, так как она ничего не могла получить из тех сумм.
— Идем отсюда скорее, — умоляла императрицу единственно преданная ей женщина.
Извне доносились, подобно отдаленному завыванию ветра, угрожающие и суровые крики.
«Долой правительницу! Долой министров! Да здравствует республика!»
Евгения последовала за госпожой Лебретон, успев только набросить мантилью.
Обе женщины бежали через опустевшие, покинутые залы, через галереи, в которых не видно было ни одного часового, и вышли во двор обширного дворца.
Они пустились бежать! Это был страшный час для них.
Хотя бы покров ночи благоприятствовал им! Пришлось вступить на опасный путь среди белого дня.
Страх и неистовый рев толпы парализовали в них способность размышлять и соображать. Они колебались в каждом коридоре, боясь пойти не той дорогой, свернуть не туда, куда следует.
Императрица остановилась в раздумье перед небольшой кали-точкой, ведущей к луврской колоннаде, думая через нее выбраться на улицы со своей преданной спутницей.
Достигнув этой калитки, к счастью, незапертой, и спеша скорей выбраться на улицу, госпожа Лебретон вдруг заметила с ужасом, что императрица еще в своем утреннем костюме, который выглядел еще более странно, чем ее собственная одежда. Но делать было нечего, возвращаться поздно; неистовая толпа валила от Карусельной площади к Тюильри, горя желанием разнести в прах все императорское имущество и достояние.
— Боже мой, — в отчаянии прошептала она, — нас с вами непременно узнают. Взгляните, как вы одеты!
Евгения не слышала этих слов, они заглушались страшными, неистовыми криками разъяренной толпы. Она почти бессознательно вступила на улицу, госпожа Лебретон следовала за ней.
Едва успели они сделать несколько шагов, как на самом близком расстоянии от них послышались крики: — «Императрица! Императрица!»
Евгенией овладело полное отчаяние. Она была окружена со всех сторон диким волнующимся народом; ей уже казалось, что ее тащат на гильотину, в голове у нее помутилось.
— Мы погибли! — прошептала она.
Но спутница ее сохранила полное присутствие духа и шла вперед, невзирая на крики, вызванные их появлением. Толпа проникла уже в ворота Тюильри. Недалеко от обеих бегущих женщин стоял только один человек, щегольски одетый. Госпожа Лебретон бросила на него столь молящий взгляд, что он не мог его не понять.
Он повернулся к обеим женщинам спиной и занялся рассматриванием чего-то на другой, противоположной стороне улицы.
Кроме него, никто, по-видимому, не заметил и не узнал их.
Лоренция схватила руку Евгении.
— Ободритесь. Еще немного мужества и силы воли! Иначе все может погибнуть.
Она увидела фиакр и потащила к экипажу чуть живую императрицу.
Кучер посмотрел на них подозрительно.
Что, если он узнал императрицу? Если бы ему пришло в голову повнимательнее исследовать ее бледность, ее замешательство и испуг.
— Скорей! — шепнула Лоренция. — Скорей садитесь в карету! Евгения собралась с мыслями; она вспомнила об Олимпио.
— На Вандомскую площадь, № 6, — крикнула она кучеру довольно твердым голосом.
Затем обе дамы поспешно уселись в экипаж.
— Кто живет на Вандомской площади? — спросила госпожа Лебретон, как только карета тронулась с места.
— Единственный человек, которому я могу довериться; единственный, на кого возлагаю надежды, — произнесла Евгения. — Он благороднейший человек, какого только я встретила в жизни. Но я не слушала его советов! Это Олимпио Агуадо.
— Дай Бог, чтобы эта надежда вас не обманула.
— Он не скрывал от меня того, что предвидел сам; он хотел даже по этой причине оставить Париж. Но, может быть, он еще не уехал и находится в своем отеле.
— Когда в последний раз вы с ним виделись и разговаривали?
— Шесть недель тому назад, Лоренция! О, этот день вечно останется для меня памятным. В этот день он мне предсказал все. А бриллиантовый крест! Роковой черный крест!
Госпожа Лебретон, разумеется, не поняла и не могла понять таинственных слов императрицы. Она взглянула с истинным сожалением на императрицу, которая до того растерялась, что бормотала непонятные слова.
Карета остановилась на Вандомской площади. Госпожа Лебретон открыла дверцу и быстрым взглядом окинула подъезд и окна отеля.
Холод пробежал по ее членам: все двери и окна были заперты. Она помогла Евгении выйти из фиакра.
Евгения, побуждаемая нетерпением и надеждой, поспешила к двери и сильно дернула звонок.
Показался управляющий домом, старик, которому Олимпио ввиду предстоящих событий передал свой дом для охраны. Евгения его не видела ни разу; ему тоже не случалось прежде видеть ее. Оттого он взглянул на обеих женщин с недоверием и удивлением.
— Проводите меня к дону Агуадо или к его супруге Долорес! — крикнула Евгения твердым голосом.
Она задыхалась от нетерпения и должна была призвать на помощь все благоразумие, чтобы не выдать себя.
Старик с еще большим удивлением посмотрел на обеих.
— К дону Агуадо я не могу проводить вас, равно как и к его благородной супруге, — отвечал он, качая головой.
— Так говорите же скорей, почему не можете!..
— Дон Агуадо вместе со своей супругой четвертая неделя как уехали в свои поместья в Испанию, — добавил он.
— Так он уехал, — повторила за ним как-то машинально Евгения и дальше уже не могла сдерживать своего отчаяния.
Итак, ей было суждено испытать еще и этот последний удар. Последняя надежда на спасение исчезла.
Но госпожа Лебретон скоро опять оправилась.
— Мы должны спешить дальше! — прошептала она.
— Куда, Лоренция! И зачем, наконец?
— Куда бы то ни было, лишь бы нашелся поблизости знакомый, кто мог бы на ночь укрыть нас от опасности.
Евгения задумалась. Она понимала, что надо действовать и что нельзя терять ни одной секунды.
— Ивенс, американец, — живо проговорила она.
— Придворный зубной врач?
— Он живет на Avenue de l'imperatrice.
— Вы правы! Он приютит вас на ночь; а затем вы должны приготовиться оставить Париж. Прислуга американца может вас выдать. Я вижу там еще кареты, пересядем в одну из них.
И обе женщины поспешили к месту, где стояло несколько фиакров.
Между тем со всех сторон доносились крики раздраженного, волнующегося народа. Евгения видела, как разъяренная толпа с торжеством влачила сорванный с дворца императорский герб и со злорадными криками топтала его ногами. Все это смешивалось со звуками «Марсельезы», которую распевали тысячи оживленных голосов. Немногие полицейские, отважившиеся появиться, в ту же секунду были прогнаны; тайные же агенты тюильрийской полиции, предвидя месть, уже давно убежали.
