Рассказы Богдана Сократилина относятся к той поре войны, когда наши войска отступали на всех фронтах. Некоторые литераторы, описывая этот период, словно бы испытывают злорадство от наших неудач, только на них и сосредоточивают своё «художническое» внимание. Курочкин относится к тем художникам, которые пытаются представить реальную действительность в разных её гранях… Факты не стоит обходить. С первых дней войны немцы встретили упорное сопротивление наших войск. Да, была распылённость в действиях, разобщённость, но много было и «брестских крепостей», павших только после того, как немцам был нанесён большой урон.
Сюжет повести Курочкина прост. В заштатный городишко приезжает начинающий журналист и будущий писатель, снимает комнату, а через некоторое время узнаёт, что рядом с ним, в той же квартире, живёт самый настоящий герой Великой Отечественной войны – Богдан Сократилин, который за годы своей солдатской жизни удостоен двенадцати боевых наград, из них восемь медалей «За отвагу».
Начало повести настораживает, но потом интерес начинает возрастать, привычная форма помогает следить за развитием событий и развёртыванием характера героя. Как раз событийная сторона повести малооригинальна: бегство из плена, выход из окружения на захваченном у немцев танке и связанные с этим драматические эпизоды и переживания уже не раз были предметом изображения. Весь интерес повести – в личности Богдана Сократилина. В. Курочкину удалось создать образ человека запоминающегося. И грубость, и нежность, стыдливость и храбрость, мужество и отвратительное чувство безысходного страха – всё это и многое другое, переплетаясь, создаёт многогранный мир простого русского солдата Богдана Сократилина. И очень своевременны, думается, слова Богдана Сократилина: «Есть люди, которые всячески поносят армейскую службу за то, что она якобы тяжёлая, грубая, оскорбляющая человеческое достоинство. Должен вам заметить, что это бред сивой кобылы, жалкие слова маменькиных сынков, разгильдяев. Воинская служба – дело лёгкое и даже приятное. Надо только выполнять устав и беспрекословно слушаться командиров. Тогда всё пойдёт как по маслу».
Богдан Сократилин вместе с героями Виктора Астафьева и Ивана Акулова прочно становится в ряды защитников Отечества. Все эти герои, созданные разными по своей творческой индивидуальности художниками, воплощают в себе лучшие черты национального характера.
В 1971 году в «Нашем современнике» появилась повесть Виктора Астафьева «Пастух и пастушка». Повесть эта, по словам автора, «о войне, о земле, политой кровью тех, кто отстоял право на жизнь, кто трудится нынче для мира и по-солдатски верно и вечно хранит память о павших на поле боя». Сразу скажу, что эта повесть для Виктора Астафьева несколько необычна: и по замыслу, и по манере исполнения.
В. Астафьев взял один из драматических эпизодов войны: немецкая группировка войск, почти задушенная советскими войсками, отказалась принять ультиматум о безоговорочной капитуляции и с отчаянием обречённых бросилась в контратаку в надежде прорваться под покровом беспросветной ночи. Как живые встают перед нами две яркие человеческие фигуры: командира взвода советских солдат Бориса Костяева и старшины Мохнакова. Оба не щадят себя, устремляясь каждый раз туда, где возникает самая ожесточённая рукопашная схватка во время ночного боя. Но командир ещё чересчур молод, неопытен, его бесстрашие порой переходит в сумасбродство. И если бы не старшина Мохнаков, не остаться бы ему в живых. Старшина Мохнаков спокоен в своём бесстрашии, он прекрасно видит поле боя. «Он не палил куда попало, не суетился. Он и в снегу, в темноте видел, где ему надо быть. Он падал в сугроб, зарывался, потом вскакивал и делал короткий бросок, рубил лопатой, стрелял и отбрасывал кого-то с пути.
– Не психуй! Пропадёшь! – рычал он Борису. Дивясь его собранности, этому жестокому и верному расчёту, Борис и сам стал видеть бой отчётливей и понимать, что взвод его жив и дерётся…»
Читаешь эту батальонную сцену, описанную Астафьевым, и веришь, что в таком бою вместе с героическим вполне могут быть и растерянность, и суетливость, и неверные командирские поступки. Особенно характерен один эпизод. Командир взвода Борис Костяев нащупал у себя на поясе единственную противотанковую гранату в тот момент, когда вражеский танк нахально утюжил наши окопы. В ярости бросился он за танком, «а ноги, ровно бы вывернутые в суставах, не держали взводного, и он падал, запинался за убитых, раздавленных людей. Он утерял где-то рукавицы, наелся земли, но держал гранату, как рюмку, боясь расплескать её, и плакал оттого, что не может настичь танк и ноги не владеют у него». Он совершает подвиг, но столько ещё нелепого, ребячьего видится в его жестах, движениях («приподнялся и, ровно в чику играя, кинул…»). И рядом с ним спокойный, уверенный, мужественный, бывалый воин – старшина Мохнаков. Всюду, где он появляется, он делает то, что больше всего нужно людям: «увидел девушку-санинструктора без шапки, снял свою и небрежно насунул ей на голову», а потом раздобыл ей меховые офицерские рукавицы; слазил в немецкий танк, отыскал там флягу с водкой, распределил раненым. В каждом его поступке – уверенность, спокойствие, мужество и доброта.
Эта простая по замыслу и глубокая, серьёзная по исполнению повесть неожиданно для автора и для его читателей получила различное истолкование. Одни считают её чуть ли не откровением, находя в ней «бездну» совершенства, другие начисто её перечеркивают: «Военные события, о которых рассказано в повести В. Астафьева «Пастух и пастушка», мы наблюдаем с необычной позиции. Впечатление такое, словно автор поместил нас на гигантские качели, то взмывающие к небу, то круто идущие к земле. Скольжение вниз – и перед нами подробности рукопашной схватки в траншее: богатырь старшина, бросающий через себя тощих немцев, «ощеренные лица», снеговая пороша в свете ракет… Мах ввысь – и взгляду открывается усеянное техникой снежное поле, «стволы пушчонок, торчащие из снега, длинные спички петээров. Густо, как немытая картошка, насыпанные на снег… солдатские головы в касках и шапках», машина, которая «болотной лягушкой расшеперилась середь дороги». Быть может, уподоблением солдатских голов картошке, а петээров – спичкам мы обязаны кому-то из персонажей, наблюдающему бой с возвышения? Нет. Участники боя здесь держатся кучно, бьют врага в траншее и ни зги не видят за снежной порошей… Причём взводный Борис Костяев, центральное лицо повести, видит ничуть не больше других. Все оптические маневры и смещения находятся в прямом ведении автора, который, активно монтируя планы, приучает читателя к обобщённому восприятию фактов (сперва рассмотри вблизи, затем, отдалившись, абстрагируйся от единичного)» и т. д.
Критик совершенно не понял авторского замысла. Надёргал цитат, сделал из них вроде бы убедительный монтаж, на самом же деле в тексте повести все эти слова звучат иначе. Критика совершенно не интересует, что хотел сказать своей повестью автор. Он увлечён своими собственными домыслами, ничуть не вытекающими из художественной ткани повести.
Художник, внимательно исследующий мир человеческих взаимоотношений, не может проходить мимо проблем, остро волнующих его современников. Но и те должны быть внимательны к его творческому замыслу, не навязывать ему то, что он не хотел сказать своим произведением, что не вытекает из его системы художественных образов. В связи с этим вспоминается творческая история его «Звездопада», рассказанная им самим, рассказанная с юмором, весело, но всё время чувствовалась какая-то затаённая горечь и грусть. Так вот, приехал он на Высшие литературные курсы в Москву. Приехал как раз с рукописью «Звездопада». Принёс в столичный журнал. Одобрили, пообещали напечатать. Казалось бы, обогрели молодого автора. Но когда он увидел «Звездопад» опубликованным, то чуть не отказался от своего детища, так много было искажений в авторском тексте после редакторского вмешательства. Как часто вкусовые требования редактора искажают авторские намерения… Потом он, конечно, восстановил подлинный текст своей повести, но горечь от встречи с такими редакторами долго давала о себе знать.
Однажды автор этой книги уговорил Виктора Астафьева побывать на его семинаре по современной русской литературе на филологическом факультете МГУ. До Астафьева здесь уже рассказывали о своих книгах, о себе, высказывали свои мысли о роли художника в обществе и о его месте в формировании мировоззрения молодого поколения такие писатели, как Пётр Проскурин, Владимир Чивилихин, Олег Михайлов, Владимир Максимов, Валерий Осипов и др. Почти все они начинали журналистами, много ездили по родной земле, им было что рассказать. Но вот Виктор Астафьев, пожалуй, наиболее пришёлся по душе студентам. В нём не было и тени стеснительности, он говорил то, о чём думал… Ему не нужно было искать правильного тона: он просто оставался самим собой. Он ничуть не изменился, только стал более серьёзным, сосредоточенным. Он заговорил о том, как пришёл в литературу, как написал свой первый рассказ… Трудное детство, трагические эпизоды войны, послевоенные поиски своего собственного места в жизни – всё это захватило студентов. Им подобного испытать не довелось. И сразу стало ясно, что такой человек имеет право писать не только о житейских радостях, удачах, но и о страданиях, горестях. Установились доверительные отношения. Стали задавать вопросы…
