— А впрочем, что мы сейчас об этом? — примирительно согласился Горохов. — Пускай с вашим замполитом разбираются в политотделе. В конце-то концов, это их епархия. Вас же, Егор Степанович, хочу попросить об одном: не отмахивайтесь вы так вот запросто от этих самых мелочёвок, как вы говорите. Они очень даже могут повредить вашей командирской репутации. В известном смысле, они уже вам повредили. В нашем деле мелочей нет и быть не может.
Горохов встал, давая понять, что дальше разговаривать не имеет смысла, поскольку он окончательно изложил свои соображения. Только лишь напоследок заметил, что сожалеет всё же по поводу так и не состоявшегося продвижения Непрядова по службе. А Егор пропустил это мимо ушей, дабы видимым огорчением своим не доставить особисту удовольствия. «Пускай радуется, если есть чему…» — рассудил Егор.
Однако и Непрядов удовлетворение все-таки получил, когда вопреки возражениям Горохова несколькими днями позже всё-таки списал старшину первой статьи Шастуна с лодки на берег. За командиром всё ещё оставалось данное ему исключительное право комплектовать экипаж по собственному усмотрению. И этим он воспользовался.
В отпуск Непрядов отбывал в скверном расположении духа. Он злился на Горохова и досадовал на Стёпку. И если нахального особиста он знал, как поставить на место, то в случае с собственным сыном у него просто опускались руки. Не понимал, как Степан мог так необдуманно поступить, даже не посоветовавшись с отцом. Больше всего Егору не хотелось «пороть горячку». Немного поостынув, он пришёл к выводу, что именно сейчас всё же не стоит встречаться с сыном, чтобы излить на него все свои родительские огорчения и обиды. А сделать это было бы совсем не трудно, поскольку Стёпка служил теперь на торпедных складах в соседнем гарнизоне, до которого ходу на рейсовом буксире не более двух часов.
«Лучше всего, если мы повидаемся где-то после моего отпуска, — решил Непрядов, боясь наговорить сыну сгоряча много лишнего. — Что сделано, то сделано. И теперь надо подумать, как быть дальше». Егор всё же ловил себя на мысли, что в душе он всё-таки догадывался о самых сокровенных намерениях Стёпки. В сущности, сын ведь никогда не скрывал перед ним своих религиозных убеждений. Верно, долгие беседы с дедом не прошли даром для него. И неспроста, надо полагать, сын обмолвился однажды, что хотел бы когда-нибудь по теологии получить серьёзное образование. А сказал он это после того, как вместе с дедом на каникулах однажды побывал в духовной академии Троице-Сергиевой Лавры. Непрядов тогда посчитал эту Стёпкину затею не более, чем мимолётной блажью, не заслуживающей особого внимания. Но кто же знал, что именно после той ознакомительной поездки созрела в нём убеждённость резко изменить свою дальнейшую жизнь? Теперь же выходило, что Егор сам «проморгал» собственного сына, поскольку не хотел поверить в серьёзность его намерений.
«Эх, сынок, сынок, — с горечью думал Непрядов. — Не сошлись, значит, наши с тобой морские пути-дорожки, о которых когда-то вместе мечтали. И не уступить мне теперь тебе место на ходовом мостике. Ты пошёл за верой прадеда своего, а мне же до конца идти по отцовским стопам…»
8
В Укромово Селище Егор прибыл ненастным хмурым днём. Холодный дождь, ещё недавно хлеставший как из корабельного брандспойта, постепенно иссяк. Но земля оставалась мокрой и скользкой, будто не выплакавшейся. Воздух до предела насытился удушливой влагой, как и Егорова душа, которая донельзя переполнилась тяжкой скорбью.
У знакомой развилки дорог Непрядов вылез из кабины попутного грузовичка. Дав шофёру на «полбанки», свернул на приметную тропку, которая мимо перелеска вела к родному дому. За деревьями его ещё не было видно. Лишь золочёный крест церквушки возносился над кронами деревьев, будто осеняя знамением своим из дальних странствий возвращавшегося морехода. Непрядов шёл, раздвигая ногами высокую, мокрую от дождя осоку, и непонятное смятение всё больше и больше охватывало его душу. Он боялся, сам даже не зная толком чего. А ведь сколько раз в дальних походах, устало засыпая на койке в своей каюте, он в утешительном воображении проделывал этот путь, который вёл его прямо к порогу своего дома. Но вот только никто его теперь там не ждал, не печаловался и не молился за него. Со смертью деда будто оборвалась живая нить бытия, и безвременно пропало что-то очень важное, что неизменно влекло его в эти благодатные края. Вот не стало деда, и всё здесь сделалось немилым, отчуждённым и далёким. Думалось, а туда ли он вообще идёт и зачем, если всё равно больше никому там не нужен? Только ноги сами собой несли его вперёд, в самую гущу высоких берёз и разросшегося орешника. Наконец, из-за белых стволов начал проглядывать высокий холм с утвердившейся на его вершине церквушкой, а рядом — родной дом. Егор невольно прибавил шагу и вскоре подходил уже к железной ограде, примыкавшей к стене церковного притвора.
Дедову могилу отыскал без труда. Аккуратный, ещё не успевший зарасти травой холмик с деревянным крестом. Он как бы встраивался в один ряд с каменными надгробьями, под которыми покоились все Егоровы предки.
Непрядов поставил на землю чемодан, бросил на него плащ-накидку и, отворив жалобно заскрипевшую железную дверцу, прошёл за ограду.
— Здравствуй, дедусь, вот я и вернулся… — произнёс Егор негромко, слегка дрогнувшим голосом, стягивая с головы фуражку. Стоял долго, в мыслях винясь перед стариком за огорчения, которые вольно или невольно доставлял ему. Только здесь, находясь в ограде небольшого пространства, Егор с особой остротой почувствовал, как много потерял он в своей жизни, так и не успев расспросить мудрого старика о многом из того, что его нынче терзало и мучило. Казалось, как облегчил бы душу свою, услышь только хоть одно единственное слово от него.
— Скажи, родной… — не зная сам для чего, жалобно попросил Егор, смахивая со щеки запоздалую слезу. Но дед молчал. Лишь в ближних зарослях погоста шелестела на ветру листва, да щебетали осмелевшие после дождя птицы.
Подбежала чья-то деревенская собака в замызганном ошейнике. Посмотрела на пришельца гноившимися глазами, гавкнула для порядка и затрусила к погосту, то и дело оглядываясь и как бы приглашая следовать за ней.
Догадавшись, навестил заодно Егор и бабушкину могилу. И там постоял, прося прощения и каясь.
Но вот снова занялся дождь, источаясь небесными слезами на обнажённую голову бродяжного морехода. Продрогнув, он начал поёживаться. Пора всё же было идти в дом.
Но всё, что увидал Егор, повергло в уныние и растерянность. На входной двери висел большой ржавый замок, оконца наглухо заколочены досками. И не так-то легко было попасть внутрь собственного дома. Вероятно, у кого-то всё же хранились от него ключи. И надо было бы сходить в деревню, чтобы поспрашать людей. Однако пускаться на поиски не очень-то хотелось. Дождь припустился ещё злее. Ничего не оставалось, как спрятаться под навесом крыльца. Но и там холодный ветер и сырость не давали покоя.
