Граф поморщился и покачал головой.
— Конечно, я понимаю, что герцог Тораст критиковал меня за мои «копеечные» развёртывания и стоимость ремонта повреждённых кораблей. И, конечно же, он наседал на то, как я «списываю» жизни наших моряков. И правда в том, что если бы у нас было время сделать это любым другим способом, я бы действительно согласился со многим из того, что он говорит.
— Но я не думаю, что у нас есть время. Черисийцы знают, что мы строим военно-морской флот, и пройдёт не так уж много времени, прежде чем они начнут посылать свои собственные эскадры, чтобы что-то с этим сделать. Я понимаю, что мы находимся за тысячи миль от Черис здесь, в Доларе, и у них есть о чём беспокоиться гораздо ближе к дому. Но они уже продемонстрировали, что могут отправить каждый галеон, который у них есть, в такую даль от дома, как Армагеддонский Риф, когда они даже не могли точно знать, где находятся наши корабли. Я не вижу причин полагать, что они не послали бы мощный отряд своего нынешнего, гораздо большего галеонного флота в наши собственные воды, чтобы преследовать нас, когда они точно знают, где нас найти, и не похоже, что залив Горат очень часто сдвигается с места. Когда это произойдёт, мне понадобится по крайней мере несколько эскадр, готовых к испытанию боем. Нам не поможет наличие огромного флота, который не готов — мы уже видели это в Каменном Пике и Заливе Даркос. Это поможет нам иметь боеспособное ядро кораблей, даже если оно относительно небольшое, с некоторым шансом встретиться с черисийцами на равных.
— Я понимаю, адмирал Тирск, — тихо сказал Мейк. — И я согласен. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы поддержать вас, как перед Матерью-Церковью, так и перед Его Величеством. Конечно, в некоторых случаях мне, возможно, придётся пойти… окольными путями. Как я уже отмечал, у герцога есть свои связи и влиятельные союзники. Чем дольше я смогу удерживать его от осознания того, что я решил оказать вам всесторонюю поддержку, тем позже он начнёт эффективно использовать эти связи и союзников.
Тирск кивнул, а епископ тонко улыбнулся.
— Я уже могу придумать несколько способов смягчить некоторые из его возражений, по крайней мере, в краткосрочной перспективе, и, вероятно, он не поймёт, что я делаю это намеренно. И я думаю, будет важно, чтобы мы с вами оставались незаметными — незаметными, адмирал — в общении вне официальных каналов. — Он покачал головой. — Защитникам Матери-Церкви не должно быть необходимости ползать вокруг да около, скрывая, что они замышляют, просто для того, чтобы эффективно защищать её. К сожалению, Бог дал человеку свободу воли, и не все из нас используют её мудро. На самом деле, некоторые из нас — ослиные задницы.
Тирск неожиданно для самого себя рассмеялся, и епископ улыбнулся ему.
— Ну, теперь нет смысла притворяться, что луковица — это роза, не так ли? Хотя в случае с неким дворянином, которого мы обсуждали сегодня утром, я думаю, что это скорее случай кучи драконьего дерьма, пахнущего розой. Так что, как бы то ни было, и пока я в состоянии это сделать, я посмотрю, что я могу предпринять, чтобы убрать как можно больше этого дерьма с вашего пути. А дальше, — епископ посмотрел прямо в глаза Тирску, выражение его лица внезапно стало серьёзным, — всё будет зависеть от вас и адмирала Халинда.
IV. Тюрьма Касимар, Город Менчир, и Скалистый Дом, город Валейна, графство Скалистого Холма
.IV.
Тюрьма Касимар, Город Менчир, и Скалистый Дом, город Валейна, графство Скалистого Холма
Отец Эйдрин Веймин стоял, глядя сквозь зарешеченное окно на виселицы во дворе тюрьмы. Эти виселицы были заняты последние несколько пятидневок, и он смог узнать лица по крайней мере четверти приговорённых, когда их вели вверх по крутой деревянной лестнице к ожидающим петлям.
«Наверное, я должен быть польщён, что они позволили мне подождать до последнего, — подумал он. — Ублюдки!»
Его лицо окаменело, а ноздри раздулись, когда он провёл рукой по простой, колючей тюремной робе, которая заменила его шёлковую сутану. Они милостиво позволили ему сохранить свой скипетр, и его пальцы потянулись к знакомой, успокаивающей тяжести, висящей у него на шее, но это было всё, на что они были готовы пойти. Он крепко сжал скипетр, прислонившись лбом к решетке, и вспомнил, как ярость — и, хотя он и не хотел в этом признаваться, ужас — захлестнули его.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Он всё ещё не имел понятия, кто его предал. Кто-то должен был это сделать. Хуже того, это должен был быть кто-то из его собственного ордена, и это было так горько, словно желчь на его языке. И всё же, как бы ему ни было противно смотреть правде в глаза, это был единственный способ, которым они могли узнать, где его найти в монастыре Святого Жастина. Только Орден Шуляра знал о потайных комнатах, секретном входе в дальнем конце тщательно скрытого туннеля. И это должен был быть кто-то из его приближенных, кто-то, кому он доверял, потому что этот навечно проклятый предатель Гарвей точно знал, кого нужно схватить. За одну ту злополучную ночь, он и другие предатели из Регентского Совета полностью обезглавили — нет, полностью уничтожили — организацию сопротивления, которую Веймин так тщательно и кропотливо создавал. У него скрутило живот — в буквальном смысле; он даже сейчас чувствовал, как тошнота подкатывает к животу — когда узнал, что уроженцы Корисанда, люди, которые утверждали, что любят Бога, сознательно и намеренно разрушили единственное в Менчире организованное сопротивление грязи, яду и лжи проклятых еретиков-отступников, которые служили «Церкви Черис».
Он подавил тошноту и заставил себя глубоко вдохнуть, открыв глаза и снова уставившись на виселицу.
Завтра настанет его очередь подниматься по этой лестнице. При этой мысли он почувствовал, как страх подступил к горлу, но гнев снова взял верх над страхом. Он был готов умереть за Бога и не извинялся за то, что защищал истинную волю Божью, Его план для всех людей, от нечестивой лжи и извращений. Но он был рукоположенным, посвящённым священником. Он не был уголовником, или случайным преступником, чтобы быть повешенным неосвященными руками светской власти — даже если бы он на один удар сердца признал законность этой власти! Писание делало это кристально ясным. Только Мать-Церковь имела власть над своим духовенством. Только она могла назначить им наказание, и только она могла привести его в исполнение.
Но у них есть ответ и на это, не так ли? Его губы растянулись в оскале, а пальцы, сжимавшие нагрудный скипетр, побелели. Гражданские власти не могут повесить священника? Очень хорошо, просто лишите его сана!
И это было именно то, что они сделали. Отлучённые от церкви предатели осмелились — осмелились! — лишить сана священника, рукоположенного Великим Викарем в самом Храме. Они поставили свою проклятую Шань-вэй гордыню и высокомерие превыше всего, выше Архангелов и даже самого Бога, и сказали ему, что он больше не Божий священник. Что они — они — признали его преступником не просто против светских марионеток Черис, но и против закона Божьего. Они заявили, что казнь предателя Хаскенса была не правосудием Инквизиции, а простым убийством. И этот ещё больший предатель, Гейрлинг — «архиепископ Клейрмант» — на самом деле вышел перед судом и заявил, что он, Веймин, как тот, кто приказал осуществить казнь, нарушил своими действиями чистоту духовенства. Гейрлинг, клятвопреступник, отлучённый от церкви, вынес приговор законному интенданту Корисанда и, грубо и еретически нарушив все священнические законы, изгнал Веймина из рядов духовенства Церкви за «пытки и убийство собрата-священника, брата и невинного дитя Божьего».
Веймин не мог поверить, что кто-то может иметь такую наглость и дерзость перед Богом, чтобы претендовать на право делать что-либо подобное. Однако «архиепископ» именно это и сделал, и светские власти согласились с его приговором. В действительности, они аплодировали этому.
Он понял, что его зубы снова скрипят, и заставил себя остановиться. Это было нелегко. У него выработалась эта привычка за пятидневку заключения, и он мрачно, без юмора улыбнулся, подумав, что, по крайней мере, ему не придётся слишком долго беспокоиться именно об этой проблеме.
