А где же сэр Гвионн? Петронилла знала, что отец Теобальд исповедал всех пилигримов и дал им отпущение грехов, но не была уверена, ходил ли к духовнику на исповедь молодой рыцарь.
Согласно обычаю, если паломник отправлялся в странствование, церковь брала на себя ответственность за все его земные богатства на время путешествия. Граф Этьен послал записку епископу Перигорскому, а также письмо своему другу, епископу Кагора. Каждый из князей церкви направил в помощь отцу Теобальду по дьякону — управлять замком на время отлучки настоящего хозяина. Облаченные всеми графскими полномочиями, трое прелатов будут исполнять обязанности сэра Жилля на время паломничества.
Граф Этьен был не только верным сыном святой римской церкви, но также и неплохим воякой. Человек неглупый и практичный, он знал, что во времена беззакония чаще всего правым оказывался тот, кто сильнее, и поэтому, на всякий случай, исполняющим обязанности командующего гарнизоном замка был назначен сэр Вальтер Веннер. Этот рыцарь, до сих пор считавший себя слугой леди Арлетты, принес клятву верности графу Этьену еще до того, как Арлетта заперлась в Коричневой башне. За прошедшие годы он показал себя человеком в высшей мере заслуживающим доверия. Он должен был наблюдать за дисциплиной и несением службы, а капитан Жервез выделялся ему в помощь.
Паломники, собравшиеся во дворе, выглядели очень внушительно: пусть на них были надеты немудрящие домотканые робы, но легконогость и изящество их коней выдавали в них персон весьма высокого ранга.
Из главной башни вышли сэр Жилль и сэр Гвионн.
— Бретонец тоже отправляется с нами? — как бы невзначай спросила Петронилла.
— Думаю, да. А также леди Клеменсия, — отвечал ее муж.
Еще утром дядя распорядился, что служанок брать в паломничество не дозволяется. Луи, предчувствуя скандал, сообщил об этом своей жене.
— Петронилла…
— Что?
Она наблюдала, как рыцари садились в седла.
— Граф Этьен приказал, чтобы Роза и прочие девушки оставались дома. — Он ожидал вспышки гнева. — Говорит, что они будут нас только задерживать.
Но, к его великому изумлению, губы жены лишь слегка расплылись в улыбке.
— Совершенно справедливо, — произнесла она. — Наверное, так оно и было бы.
Глава двадцать третья
Напрямую до Рокамадура было чуть больше двадцати миль, но Тропа Пилигримов петляла, повторяя все изгибы Дордони, извивающейся серебристой лентой по лесистой долине — в результате путешествие заняло в два раза больше времени, чем если бы дорога была прямой, как стрела или как древние мощеные римские тракты.
Им повезло с погодой — стояли погожие апрельские деньки. Дождя не было, и ласковое весеннее солнышко согревало им плечи и лица.
По мере приближения к монастырю паломников становилось все больше. Кое-кто ехал верхом, наподобие их, но большинство тащилось по Тропе пешком. Дряхлых и больных везли вверх по течению на габарах или в повозках с запряженными в них волами. Поскольку Дордонь не подходила под самые стены монастыря, любителям речных прогулок на конечном этапе все равно приходилось пересаживаться в носилки или в телеги, которые с готовностью сдавали в наем в Белькастеле — деревушке, где река и Тропа Пилигримов — расходились.
Были прочитаны молитвы, принесены жертвы у каждого алтаря в каждой церквушке по дороге.
На тополях и ольхах, росших по обеим сторонам дороги, проклевывались молодые клейкие листочки. Вокруг деревьев пестрели среди пожухлой прошлогодней травы яркие лютики, переплетаясь стебельками с крохотными голубыми цветочками вероники. Янтарного цвета бабочки вылезали из своих коконов, сушили крылышки на солнце и ветерке и отправлялись в полет в поисках первоцвета. На диких яблонях появились белорозовые бутоны, и Арлетта увидела первую ласточку наступающей весны 1195 года.
Но ее не занимали, как когда-то, проявления буйно обступающей ее со всех сторон весны, весны побеждающей, неумолимой. Ей хотелось, чтобы круговорот времен остановился. Она желала замкнуться в себе самой и восседала на лошади хмурая и неразговорчивая. Сердце ей грыз червячок тревоги, настойчивый, как навязчивая мысль.
Ее месячные должны были начаться три недели тому назад.
Но она не могла забеременеть. Каждый раз, когда они с Гвионном барахтались под покрывалом, она принимала меры предосторожности. И на всякий случай возносила молитвы Господу.
С чего же ей быть беременной?
Словно погребальное заунывное пение, это слово — бе-ре-мен-на — повторялось в ее сознании, слышалось в цокании ее верной старой лошадки Изельды.
Она не могла быть беременной.
Она старалась не замечать Гвионна. Не потому, что сердилась на любовника. Винить его было не за что. Подобно ей самой, он был ослеплен страстью. Нет, она не смотрела в его сторону, чтобы сосредоточиться на том, что же ей теперь делать.
Если она беременна, говорить об этом ему пока не следует. Но ей нужно с кем-то посоветоваться.
Прикрыв глаза ладонью, она поглядела в сторону Клеменсии, трясущейся на своем жеребчике позади эсквайра, восседавшего на одной из графских лошадей. Клеменсия так и не обучилась верховой езде и, выйдя за человека, у которого никогда не было денег купить лошадку достаточно выносливую, чтобы ездить на ней вдвоем, она не прибегала к поездкам верхом, разве только в случаях крайней необходимости. Ей еще повезло, что сэр Вальтер дозволил ей ехать позади него и задавать своей лошади шаг, ориентируясь на человека более опытного. Многие рыцари посчитали бы для себя бесчестьем, что женщина, еле-еле держащаяся в седле, прицепилась, словно репей, к хвосту их лошади.
Арлетта слегка вздохнула. Вот и еще одну тайну она не могла доверить лучшей подруге. Если она, Боже упаси, беременна, этот свой крест ей придется нести самой до тех пор, пока она не изнеможет под его тяжестью.
Что ж, придется уповать на Бога, если не на кого на земле.
Граф Этьен по-настоящему мог начинить ее только один раз, в первую брачную ночь. Если она окажется беременной, он тотчас же поймет, что не от него. Что он тогда сделает с ней? В лучшем случае ее заклеймят прелюбодейкой и изгонят с глаз подальше. В худшем…
Она без труда могла припомнить добрую дюжину рассказов, когда с презренных прелюбодеек заживо сдирали кожу под крики и улюлюканье толпы, как женщин, после прилюдного освидетельствования, забрасывали камнями, травили собаками. На дворе был двенадцатый век. Правда, он шел к концу. Может быть, поэтому ее муж немножко опомнился и начал разыгрывать роль цивилизованного супруга как в опочивальне, так и на людях. Он прекратил истязать ее бедное тело. Впрочем, хорошо и то, что за недели страданий граф ни одного раза не унизил ее на виду у всех. Обычно это было просто холодное безразличие.
