— Проверка позволяет ответить на вопрос утвердительно, величайший, — сказал Багдасар. Как и Камеас, маг избегал произносить имя Парсмания.
Маниакиса охватила глубокая скорбь.
— Ты совершенно уверен, почтенный маг? — переспросил он. — Нет ли здесь какой-либо ошибки либо не правильного истолкования?
— Нет, величайший. — Багдасар отвечал грустно, но решительно. — Мне очень жаль, что именно через мое посредство ты узнал…
— Твоей вины в том нет, — прервал его Маниакис. — Во всем виноват только мой брат.
Повернувшись, он покинул кабинет и прошел в комнату, где находился его отец.
— Парсманий.
Лицо старшего Маниакиса исказила боль, но он промолчал, лишь кивнул в знак того, что слышал. Автократор вышел на парадную лестницу, на ступеньках которой стояли стражники, велел им разделиться на две группы и приказал командиру одной из групп:
— Ступай, найди Парсмания. В это время дня он, скорее всего, находится в здании Верховной Судебной палаты. Чем бы он ни был занят, немедленно доставь его сюда.
Стражники без лишних вопросов поспешили выполнять приказание. У входа в резиденцию Маниакис наткнулся на поджидавшего его отца.
— Как ты намерен поступить? — спросил тот. — Я имею в виду, что ты намерен с ним сделать?
— Сперва выслушать, — устало ответил Маниакис. — Затем выбрить ему тонзуру и сослать в удаленный монастырь на северном побережье. В Присту. Другого выхода нет. Разве что отрубить ему голову.
— Понимаю. — Старший Маниакис похлопал младшего по плечу:
— Хороший выбор. Лучший из всех возможных. — Он нахмурился:
— Вот уж не думал дожить до такого дня, когда мне придется благодарить одного своего сына за то, что он сохранил жизнь другому. Но дожил. И благодарю.
Маниакис совсем не чувствовал себя великодушным; напротив, он ощущал себя опустошенным, преданным. Тем временем прибыл вестник с ответом Цикаста на послание Автократора. Даже не взглянув на него, Маниакис отправил парня к Багдасару, а сам вышел на порог резиденции и пристально уставился сквозь ветви вишневых деревьев в сторону Высшей Судебной палаты.
Вскоре оттуда показались стражники, тесно обступившие Парсмания, который жаловался на ходу, громогласно и многословно:
— Это оскорбление и грубое попрание моих законных прав, говорю вам! Когда Автократору станет известно, сколь бесцеремонно вы прервали мою важную беседу с высокочтимым Фемистием по поводу поступивших к нему жалоб, величайший…
— Величайший поблагодарит своих людей за неукоснительное выполнение его приказов, — прервал этот словесный поток Маниакис. — Проверьте, нет ли у него оружия, — бросил он стражникам. — Невзирая на бурные протесты Парсмания, воины забрали нож, который тот носил на поясе, а затем после короткого обыска изъяли у него длинный узкий кинжал, спрятанный в левом сапоге. Проделав все это, они провели Парсмания в комнату, где его ждал отец.
— Почему, сынок? — Старший Маниакис упредил вопрос Автократора.
— Что почему? — начал было Парсманий, но, взглянув сперва на отца, а потом на брата, понял, что запираться бессмысленно. Тогда им овладела ярость. — А чего ты ждал, провались ты к Скотосу! Ты отстранил меня от всех своих дел, ты назначил Регория на место, которое должен занимать я, ты…
— Регорий стал севастом в то время, когда мне было неизвестно, жив ты или нет, — устало проговорил Маниакис. — Сколько раз тебе повторять!
— Но даже этого тебе показалось мало! — продолжал Парсманий, пропустив слова брата мимо ушей. — Ты затащил к себе в постель его сестру! Почему бы тебе не пригласить третьим его самого? Кровосмешение с двоюродным братом немногим лучше кровосмешения с родным!
— Будь благоразумнее, сынок! — попросил старший Маниакис. — Тебе следует быть осмотрительнее в речах. И тебе следовало быть осмотрительнее в поступках.
— А тебе следовало бы поучать не меня, а его. — Парсманий ткнул пальцем в сторону Маниакиса. — Но нет, куда там! Его поведение тебя не заботит. И никогда не заботило. Еще бы! Ведь он твой первенец, а значит, всегда и во всем прав!
— Ты лжец и негодяй, — сказал Маниакис. — Мерзкий завистник!
— Говори, говори, — ответил Парсманий. — Теперь мне уже все равно. Я потерпел неудачу, теперь ты получишь мою голову. И давай покончим с этим.
— Вообще-то я намеревался забрать у тебя не голову, а только волосы с нее. — Маниакис почесал ухо. — Но после того, как ты изрыгнул здесь целый ушат гнусных помоев, у меня возникло искушение поступить с тобой так, как принято поступать с предателями. — Он прислушался к себе и покачал головой:
— Нет, ссылки в Присту все же будет достаточно. — Прежде чем задать следующий вопрос, Автократор слегка помедлил, подбирая слова. — Следует ли мне отправить в изгнание вместе с тобой еще кого-нибудь? — спросил он наконец.
Вместо ответа Парсманий упрямо сжал губы. Не послать ли его к заплечных дел мастеру, чтобы тот выжал из него все, что можно? — подумал Маниакис. Позвав стражников, он объявил:
— Мой брат — предатель. Это доказано. Я хочу, чтобы его содержали здесь, в резиденции, под надежной охраной. Позже мы переведем его в темницу под правительственным зданием, где он и останется до отправки в ссылку.
Кое-кто из стражников выглядел явно удивленным, но, прежде чем увести Парсмания, все они отсалютовали Автократору сжатыми кулаками в знак того, что приказ им ясен.
— Будь я проклят! — сказал Маниакис, глядя в потолок. — Всякий раз, когда мне кажется: дела так плохи, что дальше уже некуда, — судьба доказывает мне мою ошибку.
— Сегодня ты сделал все настолько хорошо, насколько это было в твоих силах, — сказал старший Маниакис. — Ты справился гораздо лучше, чем смог бы я.
— Прежде всего, я предпочел бы никогда не делать ничего подобного! — Маниакис сел и уткнулся лбом в ладони. — Но этот болван, мой братец… — Он хотел сказать что-то еще, но тут заметил Камеаса, застывшего в дверях с выжидательным выражением лица. — О Фос! — заорал Автократор во всю глотку. — Ну что там еще?!
Постельничий даже вздрогнул от неожиданности, но быстро пришел в себя.
— Величайший, — доложил он, — маг Альвиний нуждается в твоем совете.
Камеас чаще других использовал видессийское имя Багдасара. Возможно, имя Альвиний больше соответствовало его понятиям о приличиях. В течение столетий васпураканцы играли очень важную роль в жизни Видессийской империи, хотя видессийцы этого не замечали, а точнее, не желали признавать.
Багдасар склонился в глубоком поклоне перед вошедшим Маниакисом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
