Он отставил стакан и в который уж раз пригладил волосы.
— Чего ты лохматишься? — Панарин наклонился к нему. — И что–то на философию тебя потянуло, что с тобой редко бывает… Что случилось?
— «Попрыгунчики» накрыли на восемнадцатой трассе — проверенной, излетанной, тривиальной. Едва ушли. Значит, все к черту, все сначала…
— В Господа Бога мать… — зло выдохнул Панарин.
— Это бывает, — громко говорил Клементине Леня. — Очень даже запросто, киса моя с великолепными коленками. Привыкли, облетали, успокоились, и тут как е… э–э, треснет! И предстоит начинать все сначала. Тим, ты слышал, что к нам перебрасывают истребители? Будем теперь мотаться туда под вооруженной защитой…
— Не нравится мне это.
— А почему? «Фронт науки», «на переднем крае исследований», «битва за полипропилен» — зря, что ли, так талдычат? Вот тебе и логическое завершение — истребители над Вундерландом.
— Не нравится мне все это.
— И тем не менее, все это логично, Тим. Мы же все носим форму, у нас же пистолеты, чтобы было чем пробиваться назад, если потеряешь машину над Вундерландом. Правда, еще никто из потерявших машину не вернулся пеш, не вернулся вообще, но ведь таскаем шпалеры? Когда это наши предки ходили на медведя без рогатины? — он взмыл со стула, здоровенный, загорелый и обаятельный, любимец молодых поварих и ученых Дам средних лет. — А ля гер ком а ля гер! Даже Президенту недавно вручили золотой шпалер с бриллиантовым ликом Кеплера…
Шабаш разгорался. Осмоловский был счастлив — он прижал к стене предместкома Тютюнина и бил его по шее. Кто–то уже колотил кулаками по столу, доказывая (как каждый вечер на протяжении последних пяти лет), что завтра обязательно смотается навсегда на «материк», кто–то бросил Зоечке за шиворот льдинку из коктейля, кто–то кричал из–под стола совой, визжали лаборантки, все было как встарь, как всегда…
— Кончаем, — сказал Панарин. — Пора.
Леня кивнул, кошкой метнулся к установке, и музыка замолчала. Панарин, смахивая ногами бокалы, взобрался на стол, достал пистолет и стал стрелять в потолок. Леня тащил к нему микрофон на длинном шнуре, кутерьма помаленьку стихала.
— Хватит! — заорал Панарин в микрофон так, словно надеялся докричаться до Марса. — Вы что, забыли? Тризна!
Несколько секунд стояла тишина. Потом завопили:
— Тризна! Тризна!
Люди хлынули на улицу, толкаясь, застревая в дверях. Зазвенело стекло кто–то высадил креслом окно, и в него стали выпрыгивать. Панарин слез со стола, ухватил Клементину за руку и поволок к двери. Клементина отчаянно отбивалась.
— Дура! — заорал Панарин ей в лицо. — Мы же на Тризну! Вот тебе еще один уникальный кадр, будет чем хвастать в столичных кабаках!
Кажется, ничего она не поняла, но упираться перестала. Панарин вытащил ее на улицу — там рычали моторы, хлестали, перекрещиваясь, лучи фар, по площади, вокруг статуи Изобретателя Колеса, крутились машины. Изобретатель, дюжий мужик в набедренной повязке из шкуры, прижимал к боку грубо сделанное колесо и хмуро смотрел сверху на все это.
— Тим!
К ним подкатил джип с погашенными фарами, за рулем сидел Леня Шамбор видимо, он прыгнул в окно и опередил. Панарин толкнул Клементину на сиденье и прыгнул следом, Леня зажег фары и, бешено сигналя, помчался с площади. Следом, вразнобой голося клаксонами, неслось что есть мочи десятка три машин. Была сумасшедшая гонка по великолепной автостраде, потом по бездорожью, колеса вздымали косые полотнища песка, рядом с Панариным плакала ничего не понимавшая Клементина, Леня, матерясь, виртуозно швырял джип вправо–влево, выбирая места поровнее, в лицо бил сырой ночной воздух, их подбрасывало на сиденьях, мотало, как кукол, кровавой хлопушкой взорвался под колесом оплошавший заяц, и это напоминало ад.
А потом стало тихо. Машины выстроились в ряд на краю пологого откоса, направив лучи света вниз, туда, где на равнине тускло поблескивали глубоко всаженные в землю пропеллеры — двух-, трех–и четырехлопастные, старомодные и поновее, облупившиеся, проржавевшие и блестящие. Неизвестно, сколько всего их насчитывалось — длинные ряды уходили в темноту, куда не достигал свет. И там, внизу, зияла квадратная яма с кучей свежей земля рядом. Лучи двух прожекторов скрестились на ней.
Прижав локтем к боку продолговатую урну, Панарин стал спускаться. Слева, держась обеими руками за его локоть, тащилась всхлипывающая Клементина. Справа нес сумку с вещами Бонера Леня Шамбор.
«Его даже не нужно было сжигать, — вдруг подумал Панарин, — просто собрали в урну эту бурую пыль, оставив горсть для лабораторных исследований…»
Когда подтянулись последние и выстроились полукругом за его спиной, Панарин вытянул руки над ямой.
— Где бы ты ни был, там летают, — сказал он.
— Где бы ты ни был, там летают, — вразнобой повторила сотня голосов.
Панарин развел ладони, урна глухо упала на дно. Леня бросил в могилу сумку, Панарин протянул руку назад, на ощупь принял из чьей–то ладони белого голубя и, зажав двумя пальцами его голову, дернул. Струйка крови брызнула в яму. Птичье тельце слабо забилось, ворохнулось и замерло. Панарин бросил голубя в яму, вытер песком кровь с рук и отошел.
Загремели выстрелы, мигнули прожекторы, из черного неба им на головы стал падать воющий рев. Самолет с зажженными бортовыми огнями вышел из пике так низко, что людей шатнуло воздушной волной. Гул мотора утих вдали.
Заработали заступы. Двое техников волокли трехлопастный пропеллер. «Семерка» по–прежнему стояла под предохранительным колпаком, и ее пропеллер оставался при ней, но это не имело значения — три четверти могил были чисто символическими, кенотафами были, потому что те самолеты не вернулись, и никто никогда больше не видел ни их, ни их пилотов…
Вновь захлопали выстрелы, зазвучали нечленораздельные вопли, с трех сторон заиграли баяны — «Раскинулось море широко», полонез Огинского и еще что–то печальное, забренчали гитары, по рукам пошли бутылки, стоял галдеж, гомон и песни, метались лучи прожекторов, и Панарин не сразу сообразил, что стоящая с ним рядом Клементина что–то кричит ему и остальным:
— Дураки! Вам же страшно! Вы сами себе надоели и сами себя хороните, а не его!
Она была прекрасна, даже в истерике. Панарин обхватил ее, и она прижалась, уткнулась, плача во весь голос, горьковатый аромат духов щекотал ноздри, и Панарин, славный альбатрос, вдруг с удивившим его отчаянием подумал: если Клементина не будет его, он сойдет с ума…
3
Я обязуюсь никогда не раскаиваться, кроме
тех случаев, когда раскаяние может настроить
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
