Морхауз глубоко вдохнул и выдохнул, понимая, что близится его звездный час. Или время грандиозного провала — это уже по результатам. Бальтазар Косса измерил силы и понял, что с обширным лагерем строгих консерваторов ему не тягаться. Значит «обновленцы» у него, Александра, в кармане. Теперь силы почти равны, но к сожалению только «почти». Бертран де Го, главарь «авиньонцев» буквально в последние часы переманил нескольких сподвижников от самого Морхауза. С ними у реформаторов было бы зафиксированное преимущество. Без — неустойчивое равновесие.
Страх и волнение ушли, перегорели. Кардинал снова был собран и готов к схватке. Единственное, что нервировало, это нерешенный вопрос Уголино. Древний хрыч ничего толком не пообещал, даже не намекнул, чем он собирается помочь умеренным реформаторам. А значит, рассчитывать на него не приходилось.
— Ширма, фиговый листок, — Раймон Бертран де Го картинно поджал губы в нарочито брезгливой гримасе. Мягкий французский акцент «авиньонца» бесил Морхауза — казалось, что уста де Го извергают не слова, но переслащенную патоку.
— Это недостойно и глупо, — решительно продолжил француз. — Церковь превыше этих жалких трюков. Мы — князья Престола, мы не унизимся до ярмарочных фокусов!
Среди консерваторов прокатилась глухая волна — кардиналы переглядывались, кивали, негромко соглашались. Очень негромко — сейчас поединок шел между лидерами.
— Что предлагает нам смиренный собрат Александр? — саркастически вопросил де Го, демонстративно принижая статус Морхауза. Означенный собрат сохранил на лице смиренность, однако сжал четки так, словно то была удавка на шее поганого французишки.
— Он предлагает нам ком-про-мисс! — выговорил противник, закатывая глаза на каждом слоге. — Компромиссный папа! Где это видано? Когда это было видано?!
Ответ у Морхауза был приготовлен заранее.
— Помнится, нечто подобное уже имело место, — Александр сильно наморщил лоб, как будто и в самом деле мучительно пытаясь вспомнить. — Кажется, подобный, так сказать «компромиссный папа» основал орден целестинцев?
Легкий шум снова прокатился среди собрания, кардиналы оценили удар. Раймон де Го был целестинцем, а этот орден шесть веков назад основал Целестин V. Тот самый Целестин, который вел простую, праведную жизнь монаха и отшельника по имени Пьетро Анджелари, а затем был избран конклавом в сходных обстоятельствах — на пороге тяжелого кризиса Церкви.
Де Го побагровел, поняв, что пропустил удар, причем глупо, по-детски. Впрочем французам всегда была присуща поверхностность в изучении истории папства, они спешили жить днем сегодняшним.
— Да он даже не священник, этот ваш святой человек из народа! — возопил кардинал Раймон. — Если уж идти по следам предшественников, то следует избрать фигуру более известную и более заслуженную!
Кардиналы закивали. Ободренный де Го набрал полную грудь воздуха и сказал:
— Мы не можем позволить себе нарушать правила…
Посох ди Конти ударил в мраморный пол, словно молния языческого бога Зевса. Дерево ударило в камень с оглушительным треском, оборвав возмущенную тираду француза. Бия посохом, кардинал Уголино прошествовал в центр зала. Морхауз мысленно перекрестился.
Прочно утвердившись в центре внимания, Уголино обвел собрание поистине дьявольским взором, от которого некоторые собратья перекрестились уже вполне явственно. Больно уж страшен и зловещ казался старый согбенный итальянец.
— Стыдитесь, братья! — возвестил ди Конти, подняв посох и махнув им, как будто намереваясь обломать о чью-либо спину.
«Ты что задумал, старый осел…»
Морхауз нервно сжал кораллы. Не то, чтобы он отказывался от поддержки, но как-то все это было… неожиданно. Александр был готов к выпаду француза и намеревался парировать. Но Уголино сломал всю партию, разыгрывая собственные ноты.
— Черт побери, я как будто читаю сладенькую историю для благовоспитанных девочек! — зычно проорал Конти, все так же размахивая резной палкой из прочного дуба. Было решительно неясно, как в пожилом теле может скрываться столько сил и голоса.
— Истинно говорю вам, предпоследние времена приближаются! Потому что глупость человеческая есть тягчайший из грехов, и близок день Страшного Суда, если недуг глупости не пощадил даже моих собратьев!
Согбенный старик в искренней ярости отшвырнул палку под ноги Раймону де Го. Француз машинально откинулся назад, вздрогнув от неожиданности.
— Правила! — с невыразимым презрением выговорил седой кардинал. — Вы еще скажите «мораль»! Или даже «толстовщина»!
Сложное русское слово, давно ставшее нарицательным, Уголино выговорил без малейшей запинки.
— А может нам всем дружно сбросить эти гнусные тряпки? — ди Конти потряс полой роскошной мантии, словно намереваясь ее разорвать. — Наденем рубища, изгоним менял из храмов и уволим бухгалтеров, что ведут наши дела?!
Итальянец выпрямился и скрестил руки на груди. Борода его воинственно задралась почти параллельно мраморному полу. Морхауз с удивлением отметил, что ди Конти на самом деле достаточно высок, просто возраст и болезни скрючили старика.
— Позвольте напомнить вам простые истины, братья мои, — внушительно попросил Уголино. — «И Я говорю тебе: ты — Пётр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее; И дам тебе ключи Царства Небесного: и что свяжешь на земле, то и будет связано на небесах, что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах.»
Уголино поднял руку, сжатую в костистый кулак.
— Есть лишь один Бог, и лишь одна Церковь, в чьих руках ключи Царства Небесного. А мы — суть князья Церкви. Мы — воля и рука Господня на земле. Никто не властен над нами в делах церковных, потому что нельзя быть слугой и господином самому себе. Мы — и есть Церковь, а Церковь есть мы!
Кардинал медленно опустил кулак, обводя сумрачным взором собратьев.
— И только мы решаем, что хорошо для истинной веры, для Святого Престола. Мы связываем и решаем дела церковные на земле, потому что так повелел Господь. И если даже адские врата нам не угроза, то, что говорить о каких-то правилах, которые мы сами себе устанавливаем?!
Уголино значительно поднял палец, указывая в невидимое небо.
— Здесь и сейчас нам предстоит принять решение. И руководствоваться в этом надлежит лишь одним — пойдет ли сие на пользу Престолу и людям, что стоят у его подножия, то есть нам. Правила, мораль, устав… — все это мишура! Имеют значение только наша воля и наше решение. А толпа прислужников, что кормится нашими щедротами и золотом, обоснует все, что угодно. И преподнесет миру наше решение самым правильным образом.
Итальянец сделал короткую паузу — ровно на столько, чтобы вдохнуть, не позволяя перебить себя оппонентам.
— Священник, не священник — это не важно. Потому что если мы сочтем, что это во благо — он станет дьяконом, священником и епископом, как Мартин V в 1417 году. За три дня, как Мартин, или за один час — это опять же решать только нам. Потому что только мы есть Правило и Основание. Dixi, братья.
* * *
Пронзительный, громкий лязг ударил по ушам, запрыгал меж стен, отражаясь от высокого потолка. Казалось, от него даже стекла завибрировали. На самом деле шумело не так уж громко, просто в комнате было слишком тихо, и потому контраст вышел особенно оглушительным.
Андерсен чуть склонился вперед и выдвинул мощную нижнюю челюсть вперед, как ящик стола. Одновременно он поджал губы, от чего лицо великана приобрело выражение одновременно и задумчивое, и суровое. Секретарь сноровисто подскочил и быстрой рысцой устремился в дальний угол. Только сейчас Гильермо понял, что звенел, наверное, телефон, только скрытый. И сейчас на звонок ответят.
Так и получилось — секретарь нажал на панель, которая повернулась на оси и открыла взорам аппарат. Только с обычным телефоном он имел мало общего. Это было странное сооружение, похожее одновременно на слуховую трубку, небольшую пишущую машинку и блок пневмопочты — Гильермо видел все эти приспособления на рисунках в журналах, что изредка окольными путями попадали в монастырь. Еще из агрегата торчали странные провода и штепсели, но об их назначении оставалось лишь догадываться.
