— Сергей… — он сипло вытолкнул мое имя из своих уст, словно какое-то проклятие, — значит, ты все-таки жив?
— Удивлен?
— Не особо. Далхан был уверен, что ты не погиб, и убеждал в этом с такой горячностью, что сложно было не поверить.
— Именно о Далхане я и хотел поговорить. Это он похитил Стрельцову?
— Я… я не знаю. — Спортсмен отвел взгляд, но мне и не нужно было видеть его глаз.
— Ты лжешь, Алмаз. Я чувствую это.
— О чем ты? — Чехоев начал слегка нервничать, потому что раньше он никогда не слышал от меня таких странных вещей, и уж тем более я раньше не говорил с ним таким тоном.
— Где сейчас Далхан?
— Я не знаю, — повторил тренер, на этот раз вполне искренне, — но даже если бы и знал, то не стал говорить.
— О, Алмаз, ты не прав. — Мои губы растянулись в зловещей усмешке, от которой, как мне показалось, вздрогнули даже мертвецы. А на бледного Чехоева так и вообще было жалко смотреть. — В твоей голове нет ничего такого, что ты бы мог от меня скрыть.
— Ты что, собираешься меня убить? — Спросил он в лоб, стараясь не показывать, насколько напуган. Но я чувствовал его страх, он щекотал меня, как высокая летняя трава, заодно вознося и сидящих рядом легионеров далеко за грань человеческих возможностей.
— Я собираюсь тебя наказать, Чех.
— За что? Я ведь конкретно тебе ничего не сделал.
— Но сделал твой дружок, которого ты привел ко мне. Ты считаешь, что ты здесь ни при чем? Просто в сторонке стоял? Так не бывает, Алмаз. У любого следствия есть причина, понимаешь?
— Я не предполагал, что Далхан может сделать нечто подобное, — с вызовом ответил Чехоев, — и это совсем не значит, что я одобряю его поступки.
— Разве? — Вскинул я брови в притворном удивлении. — По-моему, ты совсем недавно ответил, что не сказал бы мне где он, даже если б знал.
— Сказал, но это другое. Далхан — он друг моего отца. Он много раз помогал мне и моей семье, я не хочу ему зла. А ты явно придешь к нему с недобрыми намерениями.
— А мне ты желаешь зла, Чехоев?
Алмаз замолчал, пытаясь найти оптимальный ответ, но явно такового не находил.
— Нет…
— Ты снова соврал, Чех. Ты явно на стороне своего приятеля и всячески желаешь ему успеха. Ты хочешь, чтобы он меня убил?
— Нет! — Почти крикнул он, нервно заёрзав на сиденье.
— И снова ложь. Я вижу тебя насквозь, Алмаз, не пытайся изворачиваться, это бесполезно.
Вспышка гнева на секунду затмила его страх, и тренер подался вперед, чтобы заглянуть мне в лицо.
— Ты, грязный убийца, будешь еще в чем-то упрекать меня?! Ты убил Аббаса, сына Далхана! Какое ты после этого имеешь право меня в чем-то обвинять?!
— Это называется «Lex fortissimum», Алмаз. Право сильного. И я буду тебя не просто обвинять, я тебя буду судить.
— Что?! Какого… — ярость моментально схлынула, когда Чехоев повстречался взглядом с бездной, царящей в моих глазах. Испуг с новой силой закружился в нем, лишая лицо даже намека на румянец. — Кем ты себя возомнил?!
Я ничего не ответил, а только лишь продолжал в упор смотреть на борца через зеркало заднего вида, отчего тот почти запаниковал и начал пытаться отмотать разговор назад в наивной попытке отвлечь меня от своих дерзких слов.
— Подожди, давай немного проясним ситуацию! В чем я перед тобой виноват?
— Чехоев, ты глупый или прикидываешься? Ты привел ко мне ублюдка, который в своей слепой жажде мести похитил совершенно постороннего человека.
— Ты не можешь знать наверняка, что он это сделал.
— Что же ты тогда пытался сказать, когда уверял меня, что не одобряешь его поступки? Разве не это?
Алмаз замолчал, прикусив губу, а по его эмоциональному фону я понял, что он если и не знал наверняка о причастности Далхана к этому похищению, то явно догадывался.
— Он действительно сейчас убит горем и не способен трезво мыслить, — борец внезапно сменил риторику, пытаясь найти оправдание действиям своего дружка, — ты же убил его сына!
— Но ты не можешь знать этого наверняка, тебя ведь там не было, — отзеркалил я недавний его ответ, отчего Чехоев снова смутился и примолк.
— Послушай, — произнес он после долгой паузы, — я признаю, что совершил ошибку, когда организовал Далхану встречу с тобой. Но откуда мне было знать, что он собирается совершить нечто подобное?
— У нас патовая ситуация, Алмаз. Ты признаешь, что Далхан совершил плохой поступок, но не желаешь его выдавать. Это значит лишь одно, что ты его сообщник.
— Нет, это не так! Я уже сказал, что не знаю где он! — Это было правдой, но не всей. Как минимум, он мог ему позвонить, но Чехоев упорно обходил этот факт стороной. — Я же уже признал, что совершил ошибку! Что тебе еще нужно, Секирин?! Каждый имеет на это право!
— Верно, Чех. Право на ошибку есть у каждого, но это не значит, что за свои ошибки не придется отвечать.
Алмаз было попытался что-то еще сказать, но мне надоел этот бесполезный разговор и топтание на одном месте. Даже не стрела, а целое копье тьмы сорвалось с моей ладони и растворилось в груди борца, отчего тело его обмякло и сползло по спинке сиденья.
Далхан глянул на экран заигравшего мелодию мобильника и нахмурился. Звонил Алмаз, хотя с того самого дня, когда он сумел провести его в тюрьму к Секирину, самбист будто бы избегал общества старика. И тут вдруг звонок. Уж не случилось ли чего?
— Да, Алмаз? — Ответил мужчина, до последнего момента боясь, что в трубке сейчас раздастся чужой голос.
— Приветствую, Далхан, извини, что беспокою тебя.
— Ничего страшного, — с плеч старика словно гора свалилась и он облегченно выдохнул, когда услышал голос Чехоева. — Что ты хотел, чохьара доттаг?
— Мне нужно поговорить с тобой, это очень важно. Мы должно встретиться.
— Когда?
— Прямо сейчас.
Далхан ненадолго задумался, решая, можно ли быть сейчас откровенным. В итоге решил, что можно. Это ведь Алмаз, он знает его с самых пеленок и любит чуть меньше, чем любил своего Аббаса… если нельзя верить ему, то кому вообще тогда можно? Расспрашивать о причине звонка он тоже не стал, если Чехоев сам не рассказал сейчас, значит, есть на то причины, расскажет при встрече.
— Хорошо, — решился наконец мужчина, — но я с семьей пока за городом… ты знаешь почему. Так что ты меня не сможешь найти. Куда мне приехать?
— Приезжай ко мне домой, — ответил собеседник после непродолжительного молчания.
— Смогу приехать не раньше часов шести, Алмаз.
— Хорошо, Далхан, меня устраивает. Жду. До встречи.
Далхан Мержоев потратил на путь в Москву более трех часов. Несмотря на праздничные дни, на дорогах творился форменный хаос, который создавали блокпосты и пропускные пункты полиции. Этот недавний побег заключенных вообще многое изменил в жизни мегаполиса, став первым в истории сразу по нескольким статьям. Самый массовый побег в современной истории, первый массовый побег из «Матросской тишины», самый кровопролитный побег уголовников и еще с полдюжины иных титулов.
Интуиция подсказывала Далхану, что к этому происшествию приложил руку Секирин, но никаких доказательств или хотя бы аргументов мужчина в пользу этой догадки найти не мог. Просто это всё казалось ему невероятно подозрительным. А интуиции Мержоев доверял всегда, благодаря чему вообще и дожил до своих лет.
Да и вообще с того самого дня, как Далхан решил похитить одну из девчонок, которые приходили к Секирину в тюрьму, интуиция не замолкала ни на секунду, изводя тревожными звоночками своего обладателя. Сперва убитый горем отец собирался натурально принести себя в жертву, потому что ни на секунду не верил в то, что чудовище оставит его в живых. Ведь шальной план Далхана созрел уже в тот момент, когда они столкнулись с двумя девушками, одна из которых, как поделился Алмаз, была в отношениях с медиумом. И на тот момент его задумка выглядела чистой воды авантюрой.
Однако после, якобы, смерти Секирина, Мержоев обратился к своим братьям, с которыми они еще десять лет назад переехали из Чечни. Они не были ему братьями по крови, но за каждого из них мужчина готов был прыгнуть хоть в огонь, хоть в воду, хоть Иблису в пасть. Он прошел с ними тысячи километров горных троп, расстрелял тонны патронов, пролил океаны своей и чужой крови. После всего того, что они пережили в девяносто четвертом, после жестокой мясорубки на разрушенных улицах Грозного в девяносто девятом, после изнурительного повстанческого противостояния и провальной атаки Гудермеса в две тысячи первом, не было во всем мире людей роднее, чем его братья по оружию.
