«Продолжайте плакать…»
Жаль, оба Яго не доигрывают сцену с Кассио, когда по секрету, шепотом, говорят, адресуясь к Бианке, а подразумевая, что к Дездемоне.
Весь текст они говорят почти одинаково громко, и поэтому нет той роковой и страшной ошибки, которая происходит на глазах у всех.
Как и Кассио, не подает фразу: «Она в меня влюбилась». А это страшное признание для Отелло.
6/VIII
«МАСКАРАД»
Находка: отстающая нога, чуть волочится носком по полу, полусогнутые колени.
11/VIII
«ОТЕЛЛО»
[…] чувство к Дездемоне освещено глубокой любовью к жизни, справедливости, свету.
Оно не было расщеплено анализом, не было омрачено скепсисом…
…Она — страсть, которой нет предела, она — то святое, ради чего идут на смерть.
Живи он долго-долго, через всю жизнь он пронес бы образ милой. Все дела были бы освящены ее именем. Она вдохновляла бы на подвиг, она решала бы судьбу сражений, удесятеряла бы его силы, талант, мужество, смелость, дерзость; потому что она — одна, единственная, неповторимая, незабвенная, незаменимая.
…И в последние секунды жизни, с перерезанным горлом и доброй, белой, милой рукой, заботливо и сострадательно прикрывающей страшную рану, он думает о ней, любит ее, благодарит ее за счастье, что не обманула она его мечты, благословляет мир за то, что он — прекрасен, создав эту прекрасную любовь.
15/VIII
«ОТЕЛЛО»
«Моей жене»… (сенат) — серьезно. Это дорогое слово. Это сокровище, которого я недостоин, это священное слово, а у меня это место стало облачаться радостной улыбкой.
«Сенаторы, всевластная привычка Войны стальное, каменное ложе В пуховую постель мне превратила», не привычка войны, а всесильная привычка.
«Доблестный Отелло…» — слова Дездемоны об Отелло в сенате — гимн душе Отелло.
Он не принадлежит себе, он, как крестоносец: у него идеал — правда, наивное, но величественное мировоззрение.
Турки — это те, кто носят в себе то зло, которому противопоставляет себя Отелло. Это зло среди других, с которым борется Отелло.
Он не тот доблестный и ловкий военачальник, какие есть в Венеции (дож), а нечто большее, что заставляет всех окружающих уважать Отелло:
«Светел ваш отважный зять…»
Мое пристрастие к микеланджеловским образам, не только в масштабах, не только в мускулах, но и в огромной духовной мощи.
Что Дездемона увидела в Отелло именно это, за то, что она способна, увидев, оценить и имеет мужество защитить это, — за это и уважает ее Эмилия, боготворит Отелло.
…Дездемона идет на войну с Отелло не сестрой милосердия, а помощником и другом, способным разделить все тяготы самого большого напряжения и ответственности.
О, как благодарен ей Отелло, что она привела все в гармонию, и какой наступит хаос, когда ее не станет.
Третий акт.
Необходимо снять у исполнительницы Дездемоны налет чувственности. Я предложил задержать руку Дездемоны в своей, чтобы продлить хоть на мгновенье ее присутствие здесь.
Дездемоны разыграли эту сцену до того, что чуть не падают от изнеможения и страсти, принужденные прислоняться к колонне, и тем переакцентируя мой поступок из девственной чистоты в похотливый.
Он радуется, как ребенок, что Дездемона входит в государственные дела, и, чуть заметно улыбаясь, поддразнивает ее отказом, для того чтобы она еще и еще просила его. Эта наивная и чистая игра ни в коем случае, как и все прикосновения друг к другу, не должна переходить границ и приводить их к отношению, похожему на отношения Яго с женщинами, Эмилией.
Четвертый акт.
«Государственные дела омрачили ум его…»
Какая-то сентенция, которая останавливает действие и старит исполнительницу рассуждением. Тогда как это должно быть проходным: «ну слава богу, что не ревность!». Но с другой стороны — это «слава богу!» — не должно вызвать улыбки облегчения, ибо «государственные дела» — это неприятные в данном случае дела, и они также волнуют и помощника Отелло — «прекрасного воина» Дездемону.
Она тревогу за него и себя переносит на тревогу за дела острова.
Раннее Возрождение: руки впереди и скрещены, животик чуть вперед — для Дездемоны.
Пятый акт.
Опять о Дездемоне.
Мои Дездемоны — очень женщины, опытны, прожившие некоторое время — длительное время — с Отелло. Тогда как Дездемона — девочка и жизнь только начинает.
Надо найти пленительное соотношение неопытности и ума, стремления к Отелло и стеснительности и пр.
Мои — играют чрезвычайно откровенно, так, как девочке играть или вести себя не придет в голову, она скроет это, если оно и будет.
Стали играть в сотню раз более откровенно, чем играю я, а должно быть в сто раз завуалированней, если и будет что общего в поведении Отелло и Дездемоны.
Итак: я задерживаю в своей руке руку Дездемоны и потихоньку освобождаю ее после трех попыток Дездемоны высвободиться. А между тем Дездемона — дитя в таких отношениях. Она только начинает жить и, конечно, ведет себя и по возрасту, в равной мере и по воспитанию — скромно, тем более, если она в присутствии посторонних. Скромность в выражении своих чувств диктуется и воспитанием и возрастом.
В постели тем более. Кроме всего того, о чем я говорил, «ложитесь вы, Отелло…» — произнесено сквозь первый сон, то есть самый глубокий сон измученного тяжелым днем ребенка. Она, скорее, как в полусне, открыла глаза, улыбнулась сквозь сон, провалилась в небытие и, как цыпленок, сунула головку под крылышко, и нет ее…
А у нас Дездемона знает, что это та постель, о которой они намекали при прикосновениях в третьем акте. Во всяком случае, так получается.
Долой чувственность из отношений Отелло и Дездемоны. Приветствую большие, глубокие, девственные чувства, а потому не разыгрываемые, не афишированные, глубоко переживаемые. Бурно выраженные — не оголенные.
В прошлый раз хорошо разыгралась сцена на Кипре.
Я ходил мимо офицеров и выпытывал взглядом, что произошло и кто виновник… Получилось жизненно и выразительно. Стоя на месте — мизансцена более условна.
«Слышишь, Яго…» — Большой всплеск звуковой, эмоциональный, вместе с подъемом с пола во весь рост и подъемом вверх руки, потом рывок сложенными параллельно руками перед лицом — приводит себя в норму. Пауза. Жест, успокаивающий в сторону Яго, — не беспокойся, больше не упаду… и тихо:
«…но кровью расплачусь…»
Новая исполнительница Дездемоны — Касенкина[417] — подсказала новые краски.
…Хорошо, логически построил монолог перед обмороком. Как-то получилось так, что собственно обморок начался от удара: «…лежал с ней…» — на слова Яго, а все последующее, вплоть до самого обморока-падения, только борьба со своим помрачающимся сознанием и за то, чтобы не упасть. Получилась непрерывная логическая и нарастающая линия.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
