Сейчас, вечером в камере, я думаю об интересе режима к красоте, который просто бросался в глаза. Жестокость и бесчеловечность режима шли рука об руку с поразительной любовью к красоте, красоте девственной и чистой, хотя эта любовь довольно часто вырождалась в сентиментальность лубочной идиллии. Сегодня я иногда читаю рассуждения о том, что все это было всего лишь маскировкой, хорошо продуманным маневром отвлечения внимания угнетенных масс. Но это не так. Конечно, тяга режима к красоте имела отношение к личным вкусам Гитлера, его ненависти к современному миру, страху перед будущим. Но во всем этом также присутствовал бескорыстный социальный порыв, попытка совместить неизбежное уродство технологического мира с привычными эстетическими формами, со стандартами красоты. Отсюда запрет на крыши из рифленого железа для сельскохозяйственных строений, отсюда березовые рощи и искусственные озера в военных лагерях. Как руководитель Управления по красоте труда, я отвечал за отдельные пункты этой программы и до сих пор без ложной скромности испытываю гордость за наши достижения.
Но в то же время я вижу и сомнительные стороны подобных усилий. Я до сих пор помню, как в 1943-м Гиммлер после нашего совместного обеда в растенбургском бункере с восторгом рассказывал о будущих военизированных приграничных деревнях для немецких крестьян на Востоке, так называемых Wehrbauemdorfer. Там будут пруды, поля, цветы герани на окнах домов; в центре деревни непременно будет расти липа, а вдоль улиц будут стоять дубы. Новый поселенец сразу почувствует себя дома среди этой типично немецкой идиллии. Тут они с Гитлером полностью сходились во взглядах. В связи с этим мне пришло в голову, что среди картин, представленных на художественной выставке в Мюнхене, Гитлер выбирал работы, которые были «красивы» в традиционном смысле, и весьма неохотно отмечал обязательные картины, восхвалявшие режим.
2 декабря 1963 года. Красотка Маргарет, советский цензор, вчера нанесла прощальный визит директорам. Интересно, каким будет ее преемник. Она была неплохой женщиной, не склонной к притеснениям, но отличалась чрезмерной энергичностью, отсутствием спокойствия, что характерно для женщин, занимающих ответственные должности.
3 декабря 1963 года. Вряд ли эти записи способны передать однообразие моих дней. Невозможно описать вечную, неизменную одинаковость шести тысяч с лишним дней. Может быть, великому поэту удалось бы выразить неподвижную размеренность, пустоту и беспомощность, другими словами, неосязаемый ужас заключения. По сравнению с тем, что следовало бы сказать, дневник — всего лишь перечень, как правило, банальностей.
4 декабря 1963 года. Сегодня в половине третьего я пошел в сад, чтобы подрезать ореховые деревья. Когда я появился с большими садовыми ножницами, Гесс заметил:
— Что вы задумали с этим смертоносным оружием в руках? Не бросайте его где попало. Эта штука наводит меня на размышления.
Ширах сильно хромает: днем его осмотрел американский врач. Ближе к вечеру Пиз сообщил, что у него закупорка вен. По словам Пиза, ему уже сделали инъекцию, препятствующую свертываемости крови. Теперь его оставили на ночь в лазарете под присмотром Миза. Как я слышал, каждые четыре часа ему измеряют температуру и давление. В больнице врач сидит на телефоне. Завтра Шираху сделают рентген. Джордж Райнер, американец с немецкими корнями, часто заходит ко мне в камеру и обсуждает болезнь Шираха, как и Лонг.
5 декабря 1963 года. Последние несколько дней читаю Шиллера, некоторые произведения — во второй раз за эти годы. Несмотря на пронзительную, подростковую чувственность его языка, которая часто вызывает у меня улыбку, я неизменно попадаю в плен его мира благородных мыслей и сильных чувств. В этом смысле он, на мой взгляд, совсем не похож на немца. Все, к чему бы он ни прикоснулся, никогда не остается узким и провинциальным; не сохраняет самоуспокоенность, столь характерную для немецкой литературы. Наоборот, все становится объемным. Даже когда речь идет о мелких чувствах, как в «Коварстве и любви» или «Разбойниках», он всегда стремится к абсолюту. Позор молодой женщины, к примеру, не ограничивается лишь поверхностными и личными переживаниями, а превращается в этическую проблему для всего человечества.
Меня удивляет, что в театре меня всегда по-настоящему интересовал только этот аспект и комплекс проблем. Если пьеса не затрагивала вопросы политического или гуманитарного значения, она казалась мне тривиальной. «Валленштейн» Шиллера всегда значил для меня больше, чем «Роза Бернд» Гауптмана, «Гамлет» больше, чем «На дне» Горького.
Я ошибаюсь, когда думаю, что последние сто лет театральная драматургия все больше внимания уделяет мелким семейным проблемам? Все эти мелкобуржуазные трагедии о незаконнорожденных детях и страдающих пьяницах вызывают у меня сочувствие в социальной сфере, но в театре они кажутся мне скучными. Финансовая помощь многодетным семьям или пособие на лечение от алкоголизма — и прелестная трагедия превращается в чистую мелодраму.
Завтра начинаю «Марию Стюарт».
6 декабря 1963 года. Вчера в половине шестого сразу после ужина ко мне в камеру влетел Годо с известием, что Шираха вот-вот отправят в больницу. Я спросил у Гесса, стоит ли мне зайти к Шираху и попрощаться.
— Столь неожиданный жест заставит его думать, что пробил его последний час, — ответил Гесс. — К тому же ваш визит его ничуть не обрадует.
Но сам Гесс навестил Шираха и сообщил ему о скором переводе. Оказывается, Ширах ничего об этом не знал. Однако несколько минут спустя Годо опроверг слухи:
— Пока ничего не решили. Русский еще не дал согласия.
По-видимому, Годо просто заметал следы.
В семь часов Брэй рассказал, что Шираха увезли с помпой, как короля. После опыта с Функом существует некое подобие протокола для этой церемонии: четыре директора вместе передают пациента с рук на руки и так же вместе забирают после выписки.
8 декабря 1963 года. Холодно и влажно, туман. Двенадцать кругов с Гессом.
— Сегодня мы видим, какой восхитительно тихой была бы жизнь в Шпандау для двоих, — заметил Гесс. — Никаких громких разговоров, никакого пения, никакого свиста.
8 декабря 1963 года. Вчера и во «Франкфуртер Альгемайне», и в «Дейли Телеграф», которую мне показал Пиз, написали одинаковые сообщения о состоянии Шираха: «Удовлетворительное».
14 декабря 1963 года. Вчера и сегодня — традиционное предрождественское свидание с женой. Незадолго до ее приезда дежурный русский предупредил меня:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
