Поразительно, каким образом в этом некрологе Неверов предугадал не только научную репутацию, но те же привычки и даже сам ритуал похорон своего друга, профессора Московского университета Т. Н. Грановского (1813–1855) – первого университетского ученого в России, общественное значение которого можно сопоставить с профессорами немецкого «классического» университета.[1330] Это «предвидение» можно объяснить очень просто: в середине 1840-х гг. – времени наибольшей популярности Грановского – тот идеал, который он пытался воплощать своей деятельностью, уже существовал в сознании русского общества, переходя туда из описаний «классического» университета, с которыми читатели знакомились, благодаря таким посредникам, как Неверов.
На трансляцию в Россию того же идеала были направлены и заметки Михаила Никифоровича Каткова (1818–1887), другого корреспондента «Отечественных записок» и опять-таки члена кружка Н. В. Станкевича, учившегося в 1840—42 гг. в Берлинском университете. Как и Неверов, он первоначально помещал в журнале свои переводы с немецкого и литературные статьи, но затем опубликовал замечательное «письмо к редактору» из Берлина, датированное 21 мая 1841 г. Темой письма явилось описание чествования профессора философии Карла Вердера (1806–1893) – одного из любимейших среди русских студентов, с которым тесно общались Т. Н. Грановский, Н. В. Станкевич, И. С. Тургенев, М. А. Бакунин.[1331] Это приуроченное к концу семестра событие, которое по традициям немецких университетов имело форму музыкального концерта («серенады»), исполняемого студентами у дома профессора, Катков назвал «вдохновенным торжеством науки», возникшим «из единодушного порыва многочисленных слушателей Вердера, которые всякий раз выходили с его лекций потрясенные, восторженные, проникнутые святынею». Для Каткова важно было подчеркнуть единение всех участников вместе с профессором вокруг общей идеи науки, когда «души соприкасались взаимно в едином духе». Отсюда и основное утверждение автора – о всеобщем, непреходящем значении «классического» университета как хранителя этой идеи для всего человечества, и для России в том числе: «Берлин в полном смысле слова может называться теперь сердцем всей умственной жизни, всех духовных движений Германии. Берлинский университет – это палладиум ее славы и величия, где всякий, в ком есть душа жива, должен благоговейно преклониться перед ней».[1332]
В конце письма Катков упоминал о начале преподавания в Берлинском университете двух знаменитых филологов, братьев Якоба и Вильгельма Гримм. Причиной их перехода послужила первая в истории немецких университетов коллективная профессорская отставка: уход в 1837 г. из Гёттингенского университета семерых профессоров – т. н. «гёттингенской семерки» – в знак протеста против нарушения королем Ганновера дарованной гражданам конституции[1333]. Политический резонанс этой отставки в Европе был очень широким и упрочил репутацию университетов как центров либерализма (что ярко проявилось во время событий 1848 г.). Катков сообщал читателям об этом событии, не раскрывая по понятным причинам его политического смысла, но давая прозрачный намек, что уход Гриммов сопровождался «восторженными восклицаниями всей Германии». Для него братья-филологи – носители все той же очерченной выше идеи науки, «ученые, посвятившие без раздела, с полной любовью, всю свою жизнь глубоким и тяжким исследованиям древней жизни народа, но не только не умертвившие духа, но оживляющие и самые мертвые буквы согревающим прикосновением любящей души». Катковым особо подчеркнута полная поддержка новых берлинских профессоров со стороны студентов, встретивших первую лекцию Якоба Гримма громом аплодисментов, и скромный ответ ученого на столь теплый прием: «Я вижу причину его лишь в судьбе, тяготевшей надо мною, но не погнувшей однако ни разу меня»[1334].
И в этом рассказе, как и у Неверова, можно усмотреть элемент «предвидения»: с таким же коллективным протестом в 1847 г. впервые в истории отечественного высшего образования выступили молодые профессора Московского университета, воспитанники «берлинской школы» во главе с Грановским (хотя причины, общий ход и итоги конфликта, получившего название «крыловской истории», были совсем иными), а московские студенты так же дружно солидаризировались с их позицией, поддерживали Грановского и устраивали овацию в начале его лекций.[1335] Все это вновь подчеркивает типологическую близость общественной роли российских университетов 1840-х гг. и немецкого «классического» университета, прямое воздействие последнего на первые.
К еще одному проявлению такого воздействия отнесем и публикацию M. Н. Катковым в «Отечественных записках» записи первой лекции Ф. В. Шеллинга в Берлинском университете, состоявшейся 15 ноября 1841 г., что максимально отвечало ожиданиям тех, кто надеялся, как писал С. П. Шевырев, на завершение Шеллингом после перехода в Берлин нового философского синтеза, который будет иметь огромное значение для науки в целом.[1336]
Наконец, третьим сотрудником А. А. Краевского, обращавшимся в своих публикациях к теме немецкого университета, был Николай Александрович Мельгунов (1804–1867), в 1820-х гг. один из московских «любомудров», друг С. П. Шевырева и В. Ф. Одоевского, с конца 1830-х гг. подолгу живший в Германии.[1337] В «Отечественных записках» Мельгунову принадлежали несколько статей и, прежде всего, портрет Шеллинга, встречи с которым Мельгунов специально искал во время своего первого путешествия по Германии в 1836–1837 гг.[1338] Из описания беседы вытекало особое отношение немецкого философа к русским, упоминались (в виде инициалов) посещавшие его ранее или переписывавшиеся с ним Ф. И. Тютчев, А. И. Тургенев, М. П. Погодин, П. Я. Чаадаев.[1339]
Вторым «великаном ученого мира Германии» Мельгунов называл Александра фон Гумбольдта, разговор с которым во время пребывания автора в Берлине в 1837 г. лег в основу следующего путевого очерка. Среди различных литературных и научных предметов был затронут и Берлинский университет, где Гумбольдт особенно выделил лекции Ганса и Бёка, причем курс последнего он посещал в течение года. «Не знаю, – писал Мельгунов, – кому больше приносит это чести: ученику или преподавателю – Бёку ли, которого лекции знаменитый натуралист почел заслуживающими своего внимания, или Гумбольдту, который умел оценить заслуги славного эллиниста и принять живое участие в его исследованиях».[1340]
Но лучше всего образ «классического» университета Мельгунов передал в позднем очерке «Бурши и филистеры» (1847). Поводом к его написанию послужило несправедливое, по мнению Мельгунова, обвинение: «Немец не успевает быть ни человеком, ни гражданином: вся жизнь его правильно разделена на буршество и филистерство». В ответ автор возражал, что и буршество, и филистерство в Германии были «явлениями временными», корень которых лежал в «феодальных отношениях». Он противопоставлял старый университет как «род феодализма», «status in statu» со «своими привилегиями, правами, законами», члены которого «считали себя как бы вне общего состава государственного», и новый – современный ему университет как свидетельство пробуждения национального духа, в котором высказана «идея единства Германии» и который помогает стране «выработать в себе элемент человеческий и гражданственный; когда повсюду возникает не только отвлеченное сознание прежней односторонности, но и практическое стремление к освобождению себя от средневековых оков».[1341]
Итак, анализ двух образцов русской прессы 1830—40-х гг. показал, сколь значимое место занимала в них тема немецких университетов. При этом немецкие университеты были представлены и в ЖМНП, и особенно в «Отечественных записках» не только непосредственно в учебном отношении, но и «с высшей точки зрения», как проводники новых идей «классической» эпохи, особого идеала чистой науки. Этот идеал, давая мощнейший толчок развитию вперед фундаментальных исследований, одновременно служил росту гражданского сознания в обществе, поэтому, рассуждая о влиянии университетской жизни на Германию, русские публицисты могли вполне осознанно надеяться на схожие изменения и в общественной жизни России. Необходимо отметить и присутствие конкретных посредников – русских писателей, ученых, тесно связанных или учившихся в «классических» университетах Германии и транслировавших исходившие оттуда идеи русской публике. О том, что эти идеи действительно усваивались в России, ярко свидетельствует то новое общественное значение, которое в 1840-е гг. получили отечественные университеты.
Правда, после событий 1848 г. в Европе взгляд российского правительства на эти успехи изменился. С тревогой в России наблюдали революционный парламент во Франкфурте на Майне, на три четверти состоявший из выпускников немецких университетов, членов различных студенческих объединений, и насчитывавший среди депутатов свыше 100 действующих или бывших профессоров. Вызывали страх возмущения студентов в Саксонии, Баварии, Вене, Праге, Будапеште и др.[1342] И действительно, как отмечают современные историки, существовала глубинная связь между той личной свободой и ответственностью, которую каждому предоставлял «классический» университет, и выработкой активных гражданских чувств.[1343]
