Итак, взоры многочисленной толпы были обращены к воротам прецептории Темплстоу в надежде увидеть редкостную процессию.
Ещё больше народа окружало ристалище прецептории. То была гладкая поляна, прилегавшая к стенам обители и тщательно выровненная для военных и рыцарских упражнений членов ордена.
Арена была расположена на мягком склоне покатого холма и была обнесена прочным частоколом, а так как храмовники охотно приглашали желающих полюбоваться их искусством и рыцарскими подвигами, то вокруг было настроено множество галерей и наставлено скамеек для зрителей.
Для гроссмейстера в восточном конце ристалища был устроен трон, окружённый почётными сиденьями для прецепторов и рыцарей ордена. Над троном развевалось священное знамя храмовников,называвшееся Босеан,- это название было эмблемой храмовников, и в то же время их боевым кличем.
На противоположном конце ристалища стоял врытый в землю столб; вокруг него лежали дрова, между которыми оставался проход в роковой круг для жертвы, предназначенной к сожжению. К столбу были привинчены цепи, которыми должны были её привязать. Возле этого ужасного сооружения стояло четверо чернокожих невольников.Их чёрные лица, в те времена малознакомые английскому населению, наводили ужас на толпу,смотревшую на них как на чертей,собравшихся исполнять своё дьявольское дело.
Невольники стояли недвижно, лишь изредка поправляя или перекладывая хворост, по указанию слуги, игравшего роль их начальника. Они не глядели на народ, как будто не замечая его присутствия, и вообще ни на что не обращали внимания - только выполняли свои страшные обязанности. Когда, разговаривая друг с другом, они растягивали толстые губы и обнажали белые зубы, как бы усмехаясь, казалось, будто им весело при мысли о предстоящей трагедии; перепуганные зрители начинали верить,что это и есть те самые бесы,с которыми водилась колдунья, а вот теперь ей вышел срок, и они станут её поджаривать.
В толпе перешёптывались, рассказывая друг другу о том, что за последнее смутное время успел натворить сатана, и при этом, конечно, не преминули приписать ему всякие были и небылицы.
- Слыхали вы, дядюшка Деннет,- говорил один крестьянин другому, пожилому человеку,- слыхали вы, что чёрт унёс знатного саксонского тана,Ательстана из Конингсбурга?
- Знаю.Но ведь он сам же и принёс его назад, по милости божьей и молитвами святого Дунстана.
- Как так?- спросил молодцеватый юноша в зелёном кафтане с золотым шитьём. За ним шёл коренастый подросток с арфой за плечами, что указывало на их профессию. Менестрель казался не простого звания: на нём была богато вышитая нижняя куртка, а на шее висела серебряная цепь с ключом для натягивания струн на арфе. На правом рукаве, повыше локтя, была серебряная пластинка, но вместо обычного изображения герба того барона, к домашней челяди которого принадлежал менестрель, на пластинке было выгравировано одно только слово: «Шервуд».
- О чём вы тут толкуете?- спросил молодцеватый менестрель, вмешиваясь в беседу крестьян.- Я пришёл сюда искать тему для песни, но, клянусь святой девой, вместо одной напал, кажется, на две.
- Достоверно известно,- сказал пожилой крестьянин,- что после того, как четыре недели Ательстан Конингсбургский был мёртв…
- Это выдумка,- прервал его менестрель,- я сам видел его живым и здоровым на турнире в Ашби де ла Зуш.
- Ну нет, он умер, это верно,- сказал молодой крестьянин,- или его утащили из здешнего мира. Я сам слышал, как монахи в обители святого Эдмунда пели по нём панихиду.А в Конингсбурге были богатые поминки. Я было хотел туда сходить, да Мейбл Перкинс…
- Да, да, умер Ательстан,- сказал старик, покачивая головой,- и такая это жалость, потому что немного уже остаётся старинной саксонской крови…
- Да что же случилось, господа честные? Расскажите, пожалуйста, - прервал менестрель довольно нетерпеливо.
- Да,да,расскажите,как было дело,- вступился дюжий монах, стоявший возле них, опершись на толстую палку, более похожую на дубину, чем на посох богомольца,и,вероятно, исполнявшую обе должности, смотря по надобности. - Да рассказывай покороче,- прибавил он, - потому что времени остаётся немного.
- Изволите видеть, преподобный отец,- сказал старый Деннет,- к пономарю в обители святого Эдмунда пришёл в гости один пьяный поп…
- Я и слушать не хочу,что бывают на свете такие животные,как пьяные попы, - возразил на это монах,- а если и бывают, то негоже, чтобы мирянин так отзывался о духовном лице! Соблюдай приличия, друг мой, и скажи, что святой человек был погружён в размышления, а от этого нередко бывает, что голова кружится и ноги дрожат, словно желудок переполнен молодым вином. Я на себе испытал такое состояние.
- Ну ладно,- отвечал Деннет.- Так вот, к пономарю у святого Эдмунда пришёл в гости святой брат. Монах этот так себе, забулдыга: из всей дичи, что пропадает в лесу, половина убита его руками, звон оловянной кружки для него куда приятнее церковного колокола, а один ломоть ветчины ему милее десяти листов его требника. Однако ж он славный парень, весельчак, мастер и на дубинках подраться, и из лука стрелять, и поплясать- не хуже любого молодца в Йоркшире.
- Последние твои слова,Деннет,-сказал менестрель,- спасли тебе пару рёбер.
- Полно, я не боюсь его,- сказал Деннет.- Конечно, я теперь немного состарился и не так уже поворотлив, как прежде. А посмотрел бы ты, как я, бывало, дрался на ярмарке в Донкастере.
- Историю-то расскажите мне, историю! - снова пристал менестрель.
- Вся история в том и заключается, что Ательстана Конингсбургского похоронили в обители святого Эдмунда.
- Это ложь, а попросту- брехня, - сказал монах. - Я собственными глазами видел, как его понесли в замок Конингсбург.
- Ну, так сами и рассказывайте, коли так!- сказал Деннет, раздосадованный тем, что его непрестанно прерывают.Его товарищу и менестрелю стоило немалого труда уговорить старика продолжать своё повествование. Наконец он сказал:
- И вот эти двое трезвых монахов, раз его преподобие непременно хочет, чтобы они были трезвыми, добрую половину летнего дня пили себе добрый эль, и вино, и всякую всячину, как вдруг услышали протяжный стон, потом звяканье цепей, потом на пороге комнаты появился покойный Ательстан, да и говорит: «А, нерадивые пастыри!…»
- Вздор! - поспешно перебил монах. - Он ни одного слова не сказал!
- Вот как! - сказал менестрель, отводя монаха прочь от крестьян. - У тебя опять новое приключение, брат Тук.
- Тебе я скажу, Аллен из Лощины,-сказал отшельник.- Я видел Ательстана так же ясно, как живой может видеть живого. И саван на нём, и такой тяжёлый запах, как из могилы. Бочка вина не смоет этого из памяти!
