Юний, действуя по подсказке Андре-Луи, принялся настойчиво предлагать Шабо вознаграждение:
– Будет только справедливо, если вам достанется часть благ, которые получит нация благодаря вашему заступничеству за корсаров. Мы с братом хотим вложить за вас пятьсот луидоров в это предприятие.
Депутат с величайшим достоинством отверг это предложение:
– Благородный поступок может называться таковым лишь в том случае, если его совершили бескорыстно.
– Деньги, которые предлагают вложить за вас благородные Фреи, за шесть месяцев умножатся десятикратно, – вступил в разговор Андре-Луи.
Шабо произвел в уме быстрые подсчеты. Пять тысяч луидоров могли бы составить ему небольшой капиталец. Искушение было велико. Шабо вспомнил, вероятно, прелестную Декуан, которая проскользнула у него меж пальцев только потому, что он не мог привязать ее к себе золотыми веревками; подумал о косоглазой сварливой Жюли Бержер, заменившей ему эту красотку, о неизменно щедром угощении в гостеприимном доме братьев Фрей и о тех голодных бедняках у лавки булочника, которым он сегодня проповедовал стойкость и силу духа.
Тем временем Андре-Луи с невинным видом продолжил вкрадчивыми речами искушать народного представителя:
– Положение вождя великой нации ко многому обязывает, гражданин депутат, – а вам до сих пор недоставало средств, чтобы обеспечить себе условия жизни, подобающие человеку такого звания. Нет никакой нужды добавлять к вашим блистательным качествам, к столь возвышенному бескорыстию и всепоглощающему патриотизму, спартанскую добродетель умеренности.
Основательно захмелевший Шабо снова кинулся всех обнимать. При этом пыл его все возрастал, и, поскольку Леопольдина оказалась последней, ей достались самые жаркие объятия. Она едва не заплакала от смущения и выбежала из комнаты, чтобы, как выяснилось позже, последовать за Андре-Луи.
Когда он и гасконец уходили, девушка появилась из-за лавровых деревьев во внутреннем дворике. Леопольдина была бледна и заметно дрожала.
– Господин Моро, – позвала она, не заметив в расстройстве чувств, что обращается к Андре совсем не в патриотическом духе.
Андре-Луи застыл. Де Бац бросил на девушку беглый взгляд, приподнял брови и тактично отошел к калитке.
– Я хотела сказать вам, сударь… – Она замялась, начала снова, запнулась опять. – Надеюсь, вы… вы не думаете, что я… одобряю… вольности гражданина Шабо.
Андре-Луи был озадачен. Он воззрился на Леопольдину, и до его сознания, по-видимому, впервые дошло, сколь она миловидна и по-девичьи привлекательна. Он испытал смущение.
– Гражданин Шабо – большой человек в государстве, дитя мое, – сказал он, едва ли понимая, что говорит.
– Какое это имеет значение? Будь он хоть сам король, для меня ничего не изменилось бы.
– Я верю вам, мадемуазель. – Андре-Луи в свою очередь тоже отступил от обращений, принятых в их кругу. Он помолчал и очень ласково добавил: – Вы не обязаны ни в чем передо мной отчитываться.
Леопольдина подняла на него застенчивый взгляд. Затем веки ее затрепетали, и кроткие карие глаза снова опустились.
– Я хотела, чтобы вы об этом знали, господин Моро.
Никогда еще Андре-Луи не чувствовал себя настолько растерянным. На лестнице позади них раздался громкий и хриплый голос пьяного Шабо. Девушка в ужасе бросилась бежать и снова исчезла среди лавров. Андре-Луи, благодаря Бога за вмешательство, быстро двинулся к калитке.
Ждавший снаружи де Бац встретил друга пытливым взглядом.
– Оказывается, не только политика приводит вас на улицу Анжу, mon petit, – сказал он насмешливо.
Андре-Луи, перед мысленным взором которого в тот момент стоял прекрасный образ Алины де Керкадью, отвечал несколько раздраженно:
– Вы ошибаетесь. Я не склонен к пошлости. Возможно, девочка почувствовала это. Откуда мне знать? – Он вдруг вышел из себя: – Прибавим шагу, – сказал он резко. – Это животное Шабо нас догоняет. Идет с набитым брюхом уговаривать нищих патриотов затянуть пояса во славу погибающей от голода Республики.
– Сколько горечи! А ведь сегодня день вашего триумфа.
– Триумфа! Триумфа гнусности над гнусностью. Эти омерзительные елейные евреи с их жадностью и лицемерием! Эта конвентская крыса Шабо! Делоне, готовый продать родину, чтобы купить себе женщину. А мы заискиваем и лебезим перед ними, чтобы одурачить и столкнуть их в пропасть.
– Если они такие гнусные, какими вы их представили, ваша совесть должна быть спокойна. Кроме того, у нас есть цель, которая оправдывает любые средства. Разве вы не согласны?
– Об этом я себя и спрашиваю.
– Ради бога, Андре, какая муха вас укусила? До сих пор точность ваших расчетов временами меня почти ужасала. Вы готовы сдаться?
– Сдаться? – Андре-Луи задумчиво помолчал, обдумывая этот вопрос. – Нет. Просто мое нетерпение растет. Жду не дождусь дня, когда мы отправим всю эту свору на гильотину.
– Что ж, тогда вам остается только продолжать начатое. Клянусь, этот день недалек.
Глава XXVII
Сватовство
Депутат Франсуа Шабо вступил в свое убогое жилище на улице Сент-Оноре, полностью сознавая свое величие. Его представление о собственной персоне непомерно раздулось по сравнению с утром, когда он собирался в Конвент. Сейчас он чувствовал себя кем-то вроде Атланта, взвалившего на свои плечи всю французскую нацию.
Богоподобный и воинственный, он вошел в жалкую комнату и предстал перед Жюли Бержер. И та и другая оскорбили Шабо до глубины души. Вот он, величественный Олимп, вот она, прекрасная богиня! Шабо отмахнулся от заискивающего приветствия любовницы, протопал в центр грязной комнатенки и обвел стены презрительным взглядом.
– Разрази меня гром, если я стану терпеть это и дальше!
– Что оскорбляет тебя, мое сокровище? – примирительно спросила косоглазая Жюли. Хотя она и отличалась склочным нравом, сейчас чутье подсказало ей, что давать ему волю неразумно.
– Что меня оскорбляет? К дьяволу все это, я сказал! – Шабо уперся левой рукой в бедро, вскинул голову и обвел комнату широким жестом свободной руки. – К дьяволу все это! И тебя к дьяволу! Ты знаешь, кто я? Я – Франсуа Шабо, депутат от Луар-и-Шера, диво интеллектуалов, кумир народа, величайший человек Франции в данный момент. И ты еще спрашиваешь, кто я такой!
– Я не об этом спрашивала, любовь моя, – мягко возразила женщина, смекнувшая, что у ее сожителя не на шутку разыгралась мания величия. Учитывая, что Шабо был нетрезв, от него можно было ждать неприятностей. – Мне прекрасно известно, какой ты великий человек. Как я могу не знать этого?
– А, ты знаешь. – Шабо оглядел тяжелую сутулую фигуру, такую жалкую в черном выцветшем платье, бледное лицо, из-за косоглазия лишенное какой-либо привлекательности. Он заметил грязь, въевшуюся в кожу Жюли, плачевное состояние ее каштановых волос, торчавших неопрятными прядями из-под просторного домашнего чепца. В его взгляде читалась неприязнь. – Тогда как ты можешь мириться с тем, что я живу в этой конуре? По-твоему, это подходящее жилье для представителя священного народа? Эти разбитые черепки, эта убогая мебель, этот грязный голый пол! Все это оскорбляет мое достоинство! У меня есть обязательства перед самим собой и перед людьми, которых я представляю. Мой дом до́лжно содержать достойно.
Жюли ядовито захихикала.
– Что ж, ты прав, дружок. Но достоинство стоит денег.
– Деньги! Что такое деньги?!
– Грязь, как ты говоришь. Но очень полезная грязь. Она приносит с собой достаток, которого нам с тобой так не хватает. Что толку быть великим человеком? Что хорошего в том, что люди бегают за тобой по улицам, тычут в тебя пальцами и кричат: «Да здравствует Шабо!» Что пользы во всем этом, мой драгоценный, если без денег мы живем будто свиньи в свинарнике?
– Кто сказал, что у меня нет денег? – Шабо презрительно фыркнул. – Да у меня столько денег, что тебе и не снилось. Они к моим услугам в любое время, стоит только руку протянуть.
