далеко превосхо- i дившую по важности остальные, финансы играли второстепенную роль, j коммуникации были развиты слабо, а отдельные сословия находились по отношению друг к другу в полной изоляции. Именно промышленная ре- ' волюция постепенно разрушила эту традиционную структуру, и хотя Французская революция во всех своих факторах и формах проявления никоим образом не была прямолинейным продолжением или следствием той более изначальной и радикальной революции, она все-таки внесла существенный вклад в развитие мобилизации уже тем, что упразднила границы между сословиями, способствовала банковскому делу, ввела свободную торговлю с дворянскими и церковными поместьями и, прежде всего, создала новую организацию армии, когда вместо вербовки наемников стала применяться всеобщая воинская обязанность. Освобождение крестьян в Пруссии является событием того же порядка, что и начавшееся формирование прессы, и образование партий. Но одни лишь социалисты-государственники считали, что такая мобилизация означает зачисление на службу всех индивидов государством, каковое, будучи единственным предпринимателем, занимается организацией гигантских армий труда на благо всего народа. Ведь, в конечном счете, целью всегда должна была быть подлинная свобода индивида, которую обещал, но не осуществил либерализм, так как ему не удалось выйти за рамки чисто негативного, и потому эгоистического понятия свободы.
Если отвлечься от конечных целей и глобальных надежд, то русская революция – как раз согласно нескольким недвусмысленным высказываниям Ленина – являлась не чем иным, как рожденной из нужды всеохватывающей мобилизацией, сплотившей незначительные силы страны концентрацией и "принудительной синдикализацией", а также поставившей каждого индивида на службу государству, его самоутверждению и его дальнейшему развитию. ' К тому же, в русской революции уже в самом начале акценты ставились исключительно на военных вопросах. В воззвании "Социалистическое отечество в опасности" от 21 февраля 1918 года, где предусматривалась возможность того, что немцы возобновят войну, Ленин требовал мобилизовать все ресурсы и в случае необходимости применять тактику выжженной земли. Опасность возобновления войны с немцами быстро миновала, так как был заключен Брест-Литовский мир, но разразившаяся вскоре гражданская война не дала передышки, и доселе неведомыми средствами из руин старой армии была создана новая, которая в конечном счете стала многомиллионной. Верховный главнокомандующий Красной армии С.С. Каменев впоследствии заявил, что абсолютно новым в военном деле в эти годы было требование "подчинить войне всю внутреннюю жизнь страны".2
Следуя дословному смыслу, это не было полной правдой, что показывает взгляд на немецкую "программу Гинденбурга" от 1916 года и на соответствующие требования Людендорфа. Впрочем, известно, насколько Ленина восхищал пример с немецким военным хозяйством. Действительно характерным и новым, скорее, было то, что Красная армия даже по окончании гражданской войны не была демобилизована, и что военное хозяйство продолжало существовать. По приказу Троцкого в начале 1920 года некоторое количество соединений Красной армии было преобразовано в трудовые армии и в полном составе внедрено в народное хозяйство. Но и наоборот, крестьянский труд подвергся прямо-таки милитаризации, и 6 миллионов крестьян приблизительно с таким же количеством лошадей использовались на самых различных работах. Привлекалось к такому труду и городское население, а именно – посредством "коммунистических субботников", на которых члены партии подавали пример своим неоплаченным трудом.
В том, что введение Новой экономической политики означает лишь узко ограниченную фазу разрядки, с самого начала невозможно было сомневаться, учитывая характер ВКП(б) как партии перемен, прогресса и энергии. Уже в 1920 году в недрах бюрократии ЦК было учреждено особое подразделение ("Учраспред"), отвечавшее за "мобилизацию, перемещение по службе и назначение членов партии". * Такая мобилизация вскоре распространилась и на комсомольцев, и те могли считать содержанием своей работы обязательное участие в строительстве на Дальнем Востоке с таким же успехом, что и принятие на себя определенных задач по управлению партией или союзом молодежи. То, что во всех странах Запада стало результатом медленного развития, в котором сочеталось множество факторов, здесь осуществлялось с помощью распоряжений ЦК и путем волевых решений. Своего рода мобилизацией выглядело и новое законодательство о браке и семье, сделавшее возможным расторжение брака по одностороннему решению одного из партнеров; казалось, будто следствием этого законодательства было полное уравнение женщины в правах, однако это уравнение, прежде всего, способствовало внедрению рабочей силы всех женщин во все отрасли народного хозяйства.
Как в Турции Ататюрка, в магометанских частях Советского Союза волею верховных властей и их партии исчезли чадра и гарем, а затем и медресе и мечети. Верблюдов сменили грузовики, а ручные прялки оказались вытеснены текстильными станками. Но крупнейшей и наиболее успешной из всех мобилизаций стали коллективизация и первый пятилетний план. Жизнь всех крестьян подверглась фундаментальным преобразованиям, в степях и девственных лесах вырастали промышленные предприятия и поселки, среди деревянных домишек в древних городах появлялись административные здания и асфальтированные улицы. Но множество готовых промышленных станков также импортировалось из капиталистических стран или же строилось под руководством американских или немецких инженеров; отсюда проистекали неслыханные требования к рабочим, которым зачастую за несколько месяцев приходилось усваивать то, что в Америке являлось результатом многолетнего труда.
Между тем, за импорт следовало платить, и темным фоном этой индустриализации были бездумная вырубка исполинских лесов, беспощадная эксплуатация принудительного труда изгнанных из родных мест кулаков, в высшей степени нищенские жилищные условия и рационирование продуктов, которое едва ли удовлетворяло элементарнейшие жизненные потребности индивидов. Всеохватывающий промышленный шпионаж в западных странах, пожалуй, тоже следует отнести к упомянутым темным сторонам. С этой точки зрения Советский Союз можно рассматривать как диктатуру развития, осуществившую посредством сознательного напряжения сил и совершенно небывалых жертв ту индустриализацию и модернизацию, что в Западной Европе и в США произошла как бы подкожно и, во всяком случае, таким способом, каковой вовсе не требовал напряжения и мобилизации всех сил.
Но Советский Союз отличался от всех диктатур развития тем, что в пространственном отношении он был крупнейшим государством мира, и тем, что он управлялся партией, приписывавшей себе всемирно-историческую миссию. Поэтому построение тяжелой промышленности одновременно являлось построением военной промышленности, и неудивительно, что на взгляд соседних государств концентрация на индустрии и на механизации сельского хозяйства означала концентрацию на вооружении и угрозе войны. Ведь уже в 1927 году был создан "Осоавиахим", "Общество содействия обороне, авиации и химической защите", и каждый комсомолец участвовал в его деятельности. Господствовавшей в стране атмосферой была неослабная спешка, постановления регулировали общество сверху донизу, и хотя верхушка этого айсберга находилась в Кремле, но влияние государственной машины по различным организационным уровням простиралось до отдаленнейших колхозов, на которые были возложены невероятно высокие обязательства по поставкам, почему у крестьян зачастую оставалось лишь самое необходимое для поддержания жизни. Поэтому все привилегии, жаловавшиеся партийным руководителям, специалистам
