За время существования «черного кабинета», т. е. со времени царствования Екатерины Великой, русским перлюстраторам были известны и практиковались три способа производства поддельных печатей. В старину печатка отливалась из свинца по форме, снятой гипсом с негатива печатки, сделанного из воска. Этот способ производства поддельных печатей, помимо того, что он был довольно сложен, вследствие четырехкратного снимания оттиска (негатива – воском, позитива – гипсом, снова негатива – свинцом и, наконец, позитива уже на самом письме сургучом), давал недостаточно резкие отпечатки. Лет 40 тому назад один секретный чиновник изобрел способ производства поддельных печаток из серебряного порошка с амальгамой. Этот способ очень прост и скор, и печати получаются резкие, но сами печати непрочны, так как они мягки и от малейшего прикосновения к ним они портятся, а от неосторожности надавливания и совсем разваливаются. Наконец, лет 10 тому назад другим секретным чиновником был изобретен остроумнейший способ производства идеальных печаток из твердого металла. Резкость получаемого оттиска – безукоризненна, сама печатка – вечна, а время, нужное для ее приготовления, благодаря чрезвычайно простому прибору, – всего несколько минут. Талантливый чиновник, изобретший этот способ, как и аппарат для вскрывания писем паром, по докладу министра Столыпина царю, награжден был орденом Владимира 4-й степени «за полезные и применимые на деле открытия»1551. Судя по печатям писем, перлюстрированных в заграничных «черных кабинетах», нигде не было столь совершенного способа производства поддельных печатей, как в России. В Австрии до сих пор практикуется способ производства печаток из серебряного порошка с амальгамой, обманным образом полученный от прежнего начальника «черного кабинета», Карла Карловича Вейсмана, ездившего в Вену на свидание с начальником австрийского «черного кабинета» бароном Брауном.
В петроградском «черном кабинете» вскрыванием писем занимался всего один чиновник: для вскрытия тысячи писем требовалось не более двух часов времени. Чтением писем были заняты 4 человека, сниманием копий или составлением выписок из писем – два человека, а в случае нужды – изготовлением печаток, сниманием фотографий с писем, проявлением негативов и т. п. – один чиновник. Итого весь личный состав петроградского «Черного кабинета» последнего времени состоял вместе с начальником, уже упомянутым М.Г. Мардарьевым, из 12 человек. Этого штата было вполне достаточно для перлюстрации 2–3 тысяч писем ежедневно. В Москве штат служащих состоял из 7 человек во главе с В.М. Яблочковым, в Варшаве из 5, при заведующем А.Ф. Шлиттере, в Одессе из 5, при начальнике Ф.Б. Гольмблатте, в Киеве из 4 человек, при К.Ф. Зиверте, в Харькове, Риге, Вильне, Тифлисе, Томске было всего по два человека служащих, один из коих считался заведующим. В последних трех городах незадолго до переворота «черные кабинеты» были закрыты, а в Нижнем Новгороде и Казани временно открывались, и по миновании в них надобности, вновь закрывались.
Перлюстрации подлежали все письма сановников: министров, их товарищей, генерал-губернаторов, начальников главных управлений, директоров департаментов и их помощников, сенаторов, членов государственных совета, думы и вообще всех лиц, занимавших сколько‐нибудь видную должность и, следовательно, могших в своих письмах сообщить что‐нибудь, представлявшее интерес для министра внутренних дел. Исключение составляли письма министра внутренних дел и только до тех пор, пока он занимал этот пост, как лица, коему выписки из писем представлялись, и который, благодаря этим выпискам, имел возможность узнать многое такое, что бы иначе до него не дошло, контролировать деятельность как своих подчиненных, так и коллег, и в роли «царского дядьки» докладывать монарху о намерениях, злоупотреблениях, проделках и т. п. разных высокопоставленных лиц. Благодаря перлюстрации зачастую выяснялось, как министр путей сообщения стратегическую железную дорогу проводит не в нужном направлении, а через имения своей жены1552; как губернатор, помимо торгов, поставляет по высокой цене шпалы из леса своего шурина; как директор департамента за приличное вознаграждение проводит дело, которого бы проводить не следовало и пр. [очее], и пр. С назначением на пост министра внутренних дел новых лиц получались иногда забавные случаи. Так, Плеве, вступив в должность, нашел на столе своего предшественника, убитого Сипягина, нераспечатанный пакет с выписками, среди которых была выписка и из его собственного письма к жене, а Дурново очень возмущался, когда среди старых бумаг нашел выписки из своих собственных писем в бытность его директором департамента полиции, т. е., с его точки зрения, такой важной шишки, что его письма перлюстрации не должны были бы подлежать1553.
Кроме писем сановников, представляющих «общегосударственный интерес», перлюстрации подлежали письма «политические», т. е. письма эмигрантов и «левых» деятелей. Эти письма разделялись на письма «по подозрению» и письма «по наблюдению». Эти последние подлежали перлюстрации согласно списку департамента полиции, присылаемому по временам в «Черный кабинет» на имя Мардарьева с перечнем фамилий лиц, за корреспонденцией коих следовало «наблюдать», т. е. всю ее вскрывать и копии с писем представлять в департамент. В этих списках иногда бывали примечания: «Особо строго наблюдение», или «точные копии», или «фотографии», или «представлять в подлиннике».
Письма «по подозрению» вынимали из почты, руководствуясь местом подачи или назначения письма (из Женевы, Парижа, Брюсселя, Лондона, или в эти и другие города, где находились штаб-квартиры левых организаций), или, главным образом, почерком адреса. У разборщиков писем с течением времени вырабатывался удивительный «нюх» определять содержание письма по его наружному виду или по почерку адреса. Дело в том, что каждый класс людей, каждая специальность, принадлежность к секте, к партии и пр. кладут известный отпечаток на почерк данного лица.
Разница между мужским и женским, детским и взрослым, мужицким и интеллигентным почерками очевидна всякому, но кроме этого и аристократ пишет не тем почерком, что бюрократ; его почерк нервно крупный, остроконечный (в готическом стиле), тогда как почерк последнего круглый, уверенный и резкий; литераторы пишут бисерным и четким почерком; коммерсанты – каллиграфическим почерком; революционеры – неотделанным, почти ученическим почерком, а почерк анархистов отличается грубостью и несуразностью, напоминая почерк малограмотных людей тяжелого физического труда.
Среди разборщиков писем петроградского «черного кабинета» были такие знатоки почерков, что зачастую они по одному адресу письма безошибочно определяли принадлежность его автора к шулерам, к фальшивомонетчикам, к каким‐либо антиморальным сектантам, педерастам и пр. Неспециалисту, конечно, никогда не уловить сходства между собою таких почерков, как, например, издателей-редакторов Суворина, Комарова и князя Мещерского или генералов Куропаткина, Брусилова и Сухомлинова, или сановников Горемыкина, Штюрмера и Саблера1554 и т. д., а на самом деле «профессиональное» сходство между этими почерками прямо бьет в глаза, несмотря на своеобразный отпечаток в каждом из них в зависимости от характера, наклонностей, их пороков и пр. Долголетние разборщики писем «черного кабинета» становились отличными графологами, определявшими по почерку весь духовный облик человека.
Благодаря такой опытности разборщиков писем зачастую, с помощью перлюстрации, открывались целые артели фальшивомонетчиков или шпионские организации.
Разумеется, что не только разборщики, но и чтецы писем становились замечательными знатоками по своей специальности. Они изучали не только почерки, но научились понимать все иносказательно выраженное и догадываться о недосказанном или высказанном одними намеками.
У каждой нелегальной, подпольной организации была своя манера делиться сообщениями в письмах, не называя вещей своими именами. Революционер, например, желая сообщить товарищу о том, что такой‐то член их партии арестован, писал о нем, что он «заболел» и что «доктора», т. е. охранники, нашли его положение «безнадежным» и прописали ему «перемену климата», т. е. сослали в Сибирь. Обыск назывался «консультацией», подпольная типография «аптекой», прокламации «рецептами» и т. д.
В большинстве случаев корреспонденция членов революционных партий была зашифрована, но обыкновенно таким детски наивным шифром, что разбор подобных криптограмм не представлял почти никаких затруднений для опытных дешифровщиков секретной экспедиции. Разумеется, раз был найден ключ, то вся переписка членов данной партии разбиралась и читалась уже свободно всеми чтецами.
