ты оберегаешь меня. Как твоё присутствие даёт мне надёжную защиту.
Сначала ощущается острая колющая боль, которая быстро распространяется, словно волны от брошенного в воду камня. Затем наступает онемение, и кажется, что тело больше не принадлежит тебе. Разум пытается сопротивляться, но боль слишком сильна, и в итоге ты сдаёшься. Всё вокруг кажется нереальным, и единственное, что остаётся — это желание, чтобы боль прекратилась. Адская боль. Я пережила шестой круг Ада.
Когда я проснулась, моё одеревеневшее тело осмотрели. Провели полную диагностику, врачи предприняли необходимые меры для стабилизации состояния. И когда пришли выносить вердикт, я увидела и Харриса. Он выглядел всё так же статно и величественно, слишком красиво для стен этой больницы. Выглаженный костюм, накрахмаленная белая рубашка, каменное лицо, иногда приобретавшее волнительные черты лица. Мне было плевать. Я смотрела, как из-за пасмурной весенней погоды Ирландии по окну стекают капельки дождя. Они оплакивают мою потерю.
— Нарушение костного компартмента — повреждение хрящей привело к обнажению подлежащей кости, костные фрагменты срастаются друг с другом, в результате чего сустав становится неподвижным, — начинает говорить седоволосый взрослый врач. Я вздрагиваю, когда он завершает говорить и не оборачиваюсь, продолжая смотреть в окно.
— Что это означает? Почему Вы всегда говорите заученными словами? Где я должен искать простые ответы? — голос Харриса становился раздраженным. Было приятно его слушать, даже спустя такое время.
— Боюсь, что движение пальцев невозможно для Терезы, мистер Райт. Её пальцы не смогут сгибаться и разгибаться, — произносит он и наступает тишина.
Какая ценность у разбитой вазы? Имеется смысл сломанный трофей? Играют ли со сломанной куклой? К ним все теряют интерес, как только внешний вид испорчен.
— Она-она не сможет…? — я ощущаю страх в голосе Харриса и резко вздыхаю воздух, от которого легкие начинают гореть. Я хочу быть рядом с ним, потому что мне так больно. Я оборачиваюсь к Харрису, молча умоляя его подойти ко мне, и он резкими шагами преодолевает расстояние между нами. Его глаза мягкие и туманные, как утреннее небо. Он со мной, смотрит на меня, а я ищу в нем спасение, когда слышу голос врача:
— Тереза больше не сможет рисовать.
Эпилог
Я видела пустоту, утрату и одиночество. В моем сне было что-то неопределенное, оно вызывало во мне сильное беспокойство. Чувство недостатка, которое вызывает чувство незавершенности. Той ночью я не видела своего темного незнакомца из сна, зато проснувшись, на меня нахлынуло сломленное чувство подавленности.
Вот что это было за чувство. Вот что за потерю я всегда ощущала в своих снах.
Я всегда находила утешение в линиях и оттенках, которые мои руки создавали на белом холсте. Каждая кисть, каждый мазок были продолжением моей души, способом выразить то, что словами не передать. Но теперь мои пальцы не слушаются, они остались бездействующими. Я чувствую, как горечь подступает к горлу, и сердце сжимается от тоски по тем временам, когда мир был под моим контролем, когда я могла создавать красоту одним движением руки.
Моё хлопковое платье на сборке с резинкой молочного цвета развевается на летнем ветерке. Заниженная линия плеча подчеркивает загорелые ключицы, а волосы щекочут оголенную часть. Белая шторка развивается в комнате, принося с собой аромат миндального молока. Я понимаю, что мои дни, наполненные цветом и жизнью, ушли.
— Я ещё не закончил, — слышу его голос и улыбаюсь.
Прошло пять месяцев с того момента, как моя главная ценность была испорчена. Как я лишилась своих красок. Они были моими словами, когда я не могла говорить, моими слезами, когда я не могла плакать, и моей радостью, когда я смеялась. Судьба вмешалась жестокой рукой, и теперь мои руки больше не слушаются меня. Я потеряла свои кисти, свои краски, свой холст. Я потеряла часть себя.
Моя мама, оказалась не таким уж и жестоким человеком в моем воспитании. Она узнала обо всём, что со мной было на протяжении шести месяцев и со слезами, на коленях просила моё прощение. Тогда я не чувствовала ничего, в голове эхом отдавалась фраза врача «Тереза больше не сможет рисовать». Не сможет рисовать. И я не могла.
Когда начался долгий судебный процесс над Харрисом, где адвокаты пытались доказать вину Андреаса и предоставили все весомые аргументы, моего отца освободили. Произошел долгий разговор, в котором я узнала всю тревожную правду. Отец не хотел для меня такой участи, но так или иначе, он меня в эту судьбу и загнал. Я рассказала ему всё то, что со мной делал Андреас после того, как компанию отобрали. Как меня били, насильно держали в особняке, заставляя быть послушной и покладистой. Полиция получила ту же информацию.
Харриса хотели обвинить в убийстве собственного дяди, если бы не мои показания о том, что он защищал меня. Это была самооборона на то, что Андреас сломал мне руки и угрожал смертью. Улик у меня было более чем достаточно. Вся ужас и боль не прекращалась и нас не оставляли в покое и доны мафии. Семьи объявили Харриса предателем, шёл долгий личный суд, в который входила вся Лига. В те дни я не спала и мучилась не только он ноющей боли в руках, но и переживаниями в сердце. Весь ужас закончился, Харриса оправдали и оставили его под властью. Андреас был болен, был не способен управлять всем тем, что годами выстраивал, Харрис являлся главным наследником его Лиги.
Моё отчаяние прошло благодаря ему.
Я оборачиваюсь на Харриса и моё лицо раздаётся самой искренней счастливой улыбкой, когда я вижу его. Я иду к мужчине и сажусь на кушетку между его ногами. Перед нами холст, наполовину разукрашенный картиной солнечного лавандового поля, на которое Харрис привёз меня не за долго до этого момента. Харрис держит кисточку с краской, выводя аккуратную зеленую линию луга.
— Здесь нужно сделать… — не успеваю я договорить, как он целует моё обнажённое плечо, и я дрожу под его горячими губами.
— Маленькими мазочками, по верхней части лаванды, делая сиреневые кисточки, я помню, — выдаёт его грубый баритон, ласково окутывая объятиями. Казалось, что без рисования я не смогу выразить себя, что я потеряла свой язык,
