После смерти Потемкина между его наследниками возникли разногласия по вопросу о разделе имений в Польше. Браницкие претендовали на них полностью «по правилам и по законам Польским», как писала Александра Васильевна в прошении Екатерине И. Кроме того, она называла еще одну вескую причину: семья Энгельгардтов была наиболее близка к Потемкину и любима им. А.Н. Самойлов, представитель другой ветви, просил императрицу разделить все поровну между детьми сестер князя. В одном из своих писем П.В. Завадовскому граф А.А. Безбородко с иронией охарактеризовал поведение наследников: «Они уже изрядный опыт своего серебролюбия оказали, когда при приуготовлениях к погребению жаловались Браницкая и Энгельгардт, что много издержано понапрасну».
По распоряжению Екатерины II, которое последовало в 1794 г., имения в Белоруссии и Польше (оставшиеся за разделом российских) должны были быть поделены на три части по смерти сестер Потемкина их детям. Родовое имение — село Чижево, где родился Потемкин и его сестры, — перешло в XIX в. к внуку Александры Васильевны Браницкой Владиславу. В 1856 г. он решил исполнить давнюю волю своей бабушки и освободить крестьян от «прав помещичьих», представив «право и неограниченную власть» в ведении этого дела своей родственнице Елизавете Ксаверьевне Воронцовой. В 1858 г. жители Чижево были освобождены с обязательством выплачивать ежегодно на нужды храма в селе 143 рубля серебром.
Название еще одного имения Потемкина тесно связано с именем Михаила Семеновича Воронцова. В 1824 г. он приобрел местечко Алупка на берегу Черного моря, принадлежавшее в конце XVIII в. Потемкину, им же был основан великолепный Алупкинский парк, поражающий своей архитектурой и до сих пор.
Много сил приложила Александра Васильевна Браницкая, чтобы увековечить память своего дяди. После смерти Потемкина Екатерина II распорядилась воздвигнуть ему монумент в Херсоне, но не успела. В 1801 г. граф А.Н. Самойлов и Энгельгардты обратились уже к Александру I с просьбой разрешить им поставить монумент Потемкину в Херсоне и выстроить там же дом призрения для черноморских служителей. По приказанию императора было назначено место в городе и даже представлены планы, но, вероятно, из-за несогласованности наследников дело застопорилось. В 1823 г. этот вопрос возник вновь. Речь шла о денежных взносах на строительство монумента и дома призрения. Из документов выясняется, что деньги внесли только А.В. Браницкая (500 000 р.), ее сестра Т.Б. Юсупова (100 000 р.) и А.Н. Самойлов (50 000 р.), остальные же задерживали взносы, и строительство не было начато.
Кроме этой неудачной попытки А.В. Браницкая самостоятельно решила построить каменный домик рядом с сооруженным ею памятником на месте, где скончался Потемкин по дороге из Ясс в Херсон. На монументе была надпись: «На сем месте преставился 5 октября 1791 г. князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический. Памятник сей поставлен графиней Александрой Васильевной Браницкой, бывшею с ним при его кончине, из усердия и любви к дяде и благодетелю». В 1834 г. с поручением заняться устройством домика для смотрителя Браницкая обратилась к своему зятю Михаилу Семеновичу Воронцову. На место смотрителя она просила выбрать «из отставных унтер-офицеров или рядовых, служивших в Черноморском флоте».
О преданности Браницкой памяти Г.А. Потемкина рассказывает в своих «Записках» Прасковья Николаевна Львова, посетившая в 1812 г. имения Браницких. «Бюст Державина соседствовал с бюстом Г.А. Потемкина в саду графини Браницкой», — вспоминает Львова.
Все племянницы, как их называли при дворе — «барышни-смолянки», с помощью своего знаменитого дядюшки вошли в семьи родовитых русских фамилий. Воронцовы, Юсуповы, Браницкие, Самойловы и, наконец, Голицыны стали родственниками Г.А. Потемкина. Одна из дочерей Марфы Васильевны Энгельгардт (урожд. Потемкиной), Варвара (1757–1815), вышла замуж за Сергея Федоровича Голицына (1749–1810).
Варвара Васильевна по красоте уступала лишь своей младшей сестре, графине Екатерине Скавронской (1761–1829). Характер Варвары Энгельгардт частично вырисовывается в ее переписке с дядей Г.А. Потемкиным; в своих посланиях тогда еще 20-летняя барышня, по-своему любя дядю, терзала его ревностью, капризами, непостоянством и беспрестанными просьбами о пожаловании мест и чинов ее друзьям и знакомым. Согласно официальному «Камер-фурьерскому журналу», при дворе Варвара впервые появилась в конце июня 1777 г. Кокетливая, капризная, вспыльчивая девица воцарилась в сердце дяди, сменив сестру Александру.
«Матушка, Варинька, душа моя, жизнь моя, — писал в коротком послании Потемкин. — Ты заспалась, дурочка, и ничего не помнишь. Я, идучи от тебя, тебя укладывал и расцеловывал, и одел шлафраком и одеялом, и перекрестил». Страстный мужчина открывается в этом любовном романе в письмах. В нем и пылкие признания, и невиданная нежность, обиды и примирения, бытовые мелочи домашней жизни князя… 37-летний Потемкин не скрывает своих чувств, он находит самые нежные прозвища для молоденькой племянницы-любовницы, их мы не видим в переписке с Екатериной II: «сокровище», «божественная Варюшка», «сладкие губки», «любовница нежная». Может быть, только она из племянниц была по-настоящему его любовницей? Ни с кем из сестер Потемкин так не откровенен на бумаге, никто из них не писал дяде в таком интимном и фривольном тоне, как Варвара:
«Я никак бы не думала, что вы, осердясь, ушли вчера от меня. Хорошо, батюшка, положим, что я вам досадила; да ведь вы знаете, когда я разосплюсь, то сама себя не помню; к тому же прежде я получила письмо от бабушки, которое меня взбесило, то можно ль уйти?.. Зато это теперь я вижу, что вы меня ничего не любите. Когда бы вы знали, чего мне стоила эта ночь, душка моя злая, ангел мой, не взыщи, пожалуйста, мое сокровище бесценное; приди, жизнь моя, ко мне теперь, ей Богу грустно, моя душа, напиши хоть строчку, утешь свою Вариньку. Виновата я пред вами, только Бога ради посердись, прости, батюшка; целую миллионы раз и думаю, как вы теперь на меня сердиты, то вам это неприятно». До Дарьи Васильевны в Москву, видимо, доходили слухи из столицы об отнюдь не отеческих отношениях сына с опекаемыми им племянницами. Говорили, что письма матери он, не читая, бросал в огонь. Возможно, что именно в письме, «взбесившем» Варвару, бабушка отчитывала внучку за ее предосудительное поведение.
Потемкин в отношениях с племянницей соединил в себе нежность отца, страстность влюбленного и покорность слабохарактерного мужа. Сохранившиеся записочки (их опубликовали в конце XIX в., и они шокировали своей интимностью российское общество) не оставляют сомнений в близких отношениях Потемкина с Варварой Энгельгардт:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
