лет, а совсем юную девушку с узким прозрачно-бледным лицом. Крылья носа необычайно благородной формы слегка вздрагивают. Детские губы почти бескровны. Довольно высокий лоб наполовину скрыт компрессом. Огромные темные глаза глядят на мир внимательно и в то же время отрешенно. Это глаза Бернадетты Субиру! Декан, старик под семьдесят, заливается краской смущения. Откашлявшись и помолчав, он наконец выдавливает:
– Вот я и приехал…
Кто-то пододвигает ему низенький стульчик, и дородный старик осторожно садится, опасаясь, что под его тяжестью стульчик развалится. На одеяле покоятся две крохотные руки цвета старой слоновой кости, которые пытаются протянуться навстречу гостю. Попытка не удается. С величайшей осторожностью декан берет своей огромной ручищей одну из этих бессильных миниатюрных рук и из почтения едва прикасается к ней губами. Проходит целых две минуты, прежде чем Бернадетте удается тихо, но удивительно четко и внятно произнести:
– Месье кюре, я вам не солгала…
Перамаль с трудом удерживает слезы.
– Бог видит, сестра, вы мне не солгали! – шепчет он. – Но я был недостоин вас.
Отсвет пережитого страха пробегает по лицу девушки.
– А меня все расспрашивают и расспрашивают… – И после томительной паузы дрожащим голосом выдыхает: – Я ее видела… Да, я ее видела…
Декан не знает, как и почему на язык ему вдруг наворачивается прежнее «ты», словно не прошло двух десятков лет и перед ним лежит не монахиня Мария Бернарда с печатью духовного совершенства на лице, а маленькая девочка Бернадетта Субиру, существо чистое, как родник, в котором люди, однако, ничего разглядеть не могут. Перамаль придвигает лицо ближе к умирающей.
– Да, ты ее видела, о дитя мое! – кивает он. – И скоро вновь увидишь…
Огромные глаза Бернадетты затягиваются дымкой. Она думает. А думы будят воспоминания. «Вон там у камина в своем кабинете сидит кюре. Я тоже там, и на мне капюле, потому что на дворе очень холодно. И я хочу пойти в услужение к мадам Милле. А он спрашивает, не найдет ли Дама лучшего занятия для меня…»
И тут у Бернадетты со вздохом вырывается:
– О нет, месье кюре, я вовсе не уверена, что Дама возьмет меня к себе в услужение…
Наконец-то декану удается перейти на тот легкий непринужденный тон, к какому он с самого начала стремился.
– Если в чем-то вообще можно быть уверенным, дитя мое, – говорит он, – то только в этом. Это – самое меньшее, что сделает для тебя Дама…
В глазах девушки появляется лукавая, даже насмешливая искорка. Теперь все так добры и ласковы с ней. Искренне ли или только делают вид из жалости?
– Нет, я совсем не уверена, совсем не уверена, о нет! – говорит тоненький голосок, правдивый, как всегда. – Ведь я ничего не сделала, только болела… И наверное, недостаточно страдала…
На этот раз Перамалю не удается подавить рыдания:
– Ты страдала более чем достаточно, верь мне, дитя мое…
Тут на застывшем лице девушки мелькает подобие улыбки. И тоненький голосок говорит уже не по-французски, а на грубом наречии ее детства и родных мест.
– Да что вы, господин декан! – возражает дочка Франсуа Субиру с улицы Пти-Фоссе. – Знаю я больных. Мы все немного преувеличиваем. И страдания наши вовсе не так уж велики… – И, судорожно ловя ртом воздух, продолжает, запинаясь на каждом слове: – Думаю… у меня в жизни… было… меньше страданий… чем радостей… В те дни… в те дни…
Силы отказывают ей. Прозрачно-бледное лицо искажается мукой. Глаза вылезают из орбит. Доктор Сен-Сир, стоящий в глубине комнаты, делает Перамалю знак отойти. Тот с трудом поднимается со стульчика. Его деревенские башмаки невыносимо скрипят.
Все это происходит в среду шестнадцатого апреля. День стоит ясный и теплый. Завтра – Чистый четверг, а значит, и торжественная литургия в церкви. В это время у милосердных сестер обители Святой Жильдарды всегда много дел. Около полудня Натали возвращается из города. В воротах она вдруг останавливается: будто что-то давит на нее, мешая идти. «Мария Бернарда!» – мелькает в ее мозгу. Она стремглав бросается в больницу, встроенную в комплекс монастырских зданий. Сестры, приставленные к больной, усадили Бернадетту в кресло: лежа она дышать не может. И, как-то боком привалившись к спинке кресла, она глядит на Натали расширенными от ужаса глазами и криком кричит:
– Сестра!.. Я боюсь… Я боюсь, сестра…
Натали бросается перед ней на колени, ловит ее руки:
– Почему вы боитесь, чего вы боитесь, друг мой?
Грудь больной с трудом поднимается и опускается. Она может выдавить лишь отдельные слова:
– Мне… была… оказана… такая… милость… Я должна… оправдать… а не могу…
– Думайте о нашем любимом Спасителе, сестра! – уговаривает больную Натали, изо всех сил борясь с подступающими к горлу рыданиями. Но Бернадетта думает только об одном: о той милости, которая выпала ей на долю и которой она недостойна.
– Я боюсь… боюсь… – стонет она. И опять: – Я боюсь… я так боюсь…
Натали тщетно ищет успокоительные капли. Потом просто кладет ладони на лоб Бернадетты, не зная больше, чем ей помочь.
– У вас опять сильные боли, – шепчет она, стиснув зубы.
– Недостаточно сильные… недостаточно… – хрипит Бернадетта.
Натали наклоняется к ее лицу:
– Мы все будем помогать вам, любимая Мария Бернарда… Мы будем горячо и помногу молиться за вас, все время, и теперь, и потом…
– О, пожалуйста, сестра, обязательно сделайте это! – по-детски просит Бернадетта.
Натали посылает к настоятельнице сказать, что дела очень плохи. Нужно срочно позвать доктора Сен-Сира и аббата Февра. Бернадетта еще несколько минут корчится от боли. Потом вдруг глубоко вздыхает и спрашивает спокойно, как люди спрашивают, который час:
– Какой у нас нынче день недели?
– Среда Страстной недели, сестра, – отвечает Натали.
– Значит, завтра четверг, – удивляется Бернадетта.
– Да, завтра большой праздник – Чистый четверг!
– Большой праздник – Чистый четверг! – эхом отзывается Бернадетта, и радость достигнутой цели лучится в ее глазах. Натали ничего не понимает. Ей в голову не приходит, что одиннадцатого февраля, когда дочки Субиру пошли за хворостом и Бернадетта сидела на берегу ручья, сняв один чулок и держа его в руке, а другой рукой терла глаза, силясь понять, спит она или нет, тоже был четверг. И еще был четверг, когда Дама сказала: идите к источнику, напейтесь и омойте лицо и руки. И в четверг же Дама назвала себя. Четверг – это ее день. Четверг – это день великих подарков судьбы. И завтра снова четверг…
– Я больше ничего не боюсь, сестра, я буду спокойно лежать, – говорит Бернадетта, словно раскаявшийся шалун, обещающий няньке хорошо себя вести.
И тут же заваливается на бок. Ее переносят на кровать. И
