у Раубича из подпола серой тянет. К Раубичу нечистая сила по ночам через дымоход летает.
Помолчал.
— Но и молодчина Раубич! Я знал, но не думал, что такой жох!
— Идем наверх, — предложил Раубич. — Поговорим.
Они поднимались по винтовой лестнице довольно долго, пока не добрались до верхнего этажа башни — большой комнаты с камином, в котором еще остались гнезда от вертелов, и с двумя древними кулевринами у окошка.
Кулеврины смотрели жерлами в непомерный парк. На чашеобразную ложбину, на строеньица усадьбы, на подкову озера, на две высотные колокольни раубичской церкви, на далекое серое пятно бани в чаще.
Посреди комнаты стоял стол, укрытый тяжелой парчовой скатертью, и кресла. На столе, на креслах, прямо на полу лежали желтоватые, пергаментные, и белые, бумажные, свитки карт, стальные и гусиные перья, чернильницы с чернилами.
— Садитесь.
Все уселись. Януш Бискупович, пан Мнишек, Выбицкий, Юльян Раткевич.
Желчное, обессилевшее неотвязной думой лицо пана Яроша, его глаза-провалы становятся добрее, когда Раубич смотрит на этих. Надежные, свои люди. Даже на эшафоте будут такими. И тот неплохой, и еще вот этот. И тот. Восемь человек, на которых можно надеяться, как на себя. Шестерых знает хуже, но им тоже надо верить. Представители далеких уездов. Двоих рекомендовал Бискупович, двоих Раткевич Юльян. По одному — Мнишек и Выбицкий. И лишь одного с удовольствием не видел бы, хоть это и плохо — вмешивать в общее дело личные чувства. Сидит Никола Брониборский. Жадный, хваткий, как у голавля, рот улыбается. Нет, давать волю собственной нелюбви нельзя. Угнетение ненавидит, крестьян тогда освободить сам предложил, обеими руками подписался под запиской Раткевича. С Кроером тогда подрался. А в дело пришел сам. Сам предложил Янушу организовать сговор, сказал, что, если дворяне стали трусами — один пойдет, так как невозможно больше на такое глумление смотреть. Надо заставить себя хорошо относиться к нему. Так, как к длиннющему, как рождественская свеча, Юльяну. Так, как к рекомендованному им Вирскому. Как к малознакомому Ваневичу.
Надо верить. Ведь не только стены башен стали напоминать черно-желтые соты, мертвую вощину без жизни, без пчел. Мертвой вощиной стала сама душа народа. Он без языка, без достоинства, глухой и слепой. Раб!
— Вот, господа, — обратился Раубич. — Мусатов шныряет вокруг. Старанием молодого Загорского спихнули его в Янову пущу, пока вывезем порох и оружие. Полагаю, все согласны со мной?
Бискупович склонил голову.
— Тогда приступим к очередному собранию тайного совета. Тут все.
Тяжелые глаза Раубича обвели присутствующих.
— Все вы знаете, что сказал в своей речи перед депутатами польского сената, дворянством и духовенством десятого мая сего года император Александр. Motto его лазенской речи было — никаких мечтаний.
— Zadnych marzen, — тихо перевел Мнишек.
— «Никаких мечтаний, господа. Сумею укротить тех, кто сохранил бы мечты... Благосостояние Польши зависит от полного слияния ее с другими народами моего царства». Любельского маршалка Язерского не допустили ответить царю. Запретил наместник, Горчаков. Это давление, это обезличивание, это навязывание монархической системы. «Никакой автономии, даже финской». «Никакой самодеятельности, даже ограниченной». Вот что недвусмысленно сказал император. Если такое глумление царствующий совершает в Польше — чего можно ждать от него нам? Что он может дать нам, кроме еще худшего рабства? Общее возмущение господствует на наших, на польских, на литовских землях. Трон Романовых изжил себя повсюду. Они сами расписались в своей невозможности дать счастье и свободу подданным и народам. И поэтому я спрашиваю у представителей тайного совета: положим мы конец нашим колебаниям; будем терпеть дальше либо поставим перед собою ясную цель, скажем самим себе, что мы живем для восстания, для великого заговора, для человечной войны со всем, что обижает, позорит и оскорбляет нас?
Воцарилось молчание.
— То как?
— Когда восставать? — спросил Бискупович.
— Восстать, чтобы лишь пустить кровь, — это глупость, — ответил Раубич. — Восставать надо с надеждой на победу. Жаль, что во время войны нас было слишком мало, чтобы ударить в тыл... Но за три года войны количество наших соратников утроилось. Надо более эффективно вовлекать людей в наш круг. Учитывая элемент неожиданности, мы для того, чтобы выдержать и победить, должны иметь двадцать четыре тысячи сабель. Резерв — чиншевая шляхта. Паны по названию, мужики по своему карману. Смелые, измученные нуждой люди. Они идут к нам. Я рассчитал рост наших организаций. Мы будем иметь надлежащее количество людей через шесть лет. Значит, приблизительно шестьдесят второй год.
Брониборский свистнул.
— Мы восстаем либо играем в слизняков?
Все молчали. Потом Раткевич Юльян бросил:
— Долго.
— Зато верно, — парировал Раубич. — Ты думаешь, Юльян, мне не болит каждый день неволи? Душа запеклась! С утра первая мысль про это. Вечером — последняя. Не могу уже жить... Раз в месяц обязательно приходит бешеное желание: начать. Начать. Начать сразу, с имеющимися людьми. Ничего и никого не ожидая. Умереть. И так хорошо — не думать уже ни о чем.
Помолчал.
— Но мысль эту гонишь. Ну, начнешь неподготовленным. Ну, погибнешь и друзей погубишь. Землю виселицами заставят. Опять, по крайней мере, двум поколениям, — рабство. Твоему, Януш, сыну, моей дочери, внуку Вежи-Загорского. За эти два поколения можно навсегда выбить из народа дух. Мы не имеем, не имеем права рисковать. Погибнуть — хорошо. Погибнуть — надо. Но так, чтобы от этой гибели были какие-то плоды.
Они думали. Потом небывало серьезный Бискупович вздохнул.
— Ты прав...
— Пан Ярош подготовил какой-либо план? — спросил Мнишек.
Вместо ответа Раубич хрустнул большим пергаментом, раскручивая его на столе. Положил на один конец тяжелую саблю в ножнах. Два других угла прижали серебряной чернильницей и куском губчатой крицы.
— Я замечаю, паны не курят, — с улыбкой произнес Раубич. — Курите.
Все растерянно смотрели друг на друга. Действительно, почему не курят?
И внезапно хохот прокатился над головами. Все смеялись, поняв, что подсознательно в каждой голове гвоздем сидела мысль о пятистах пудах пороха.
— Чушь, — пояснил Раубич. — Это совсем не под башней.
— Бросьте, хлопцы, — отозвался Бискупович. — Тут и без пороха как сломя голову.
— Это они боятся, что от их трубок возмущение вспыхнет, — иронизировал Раткевич. — Не бойтесь. Не такой уж он огненосный, наш народ. И не такое уж из нас, из каждого, огниво, чтобы искры сыпались.
Потянуло табачным дымком. Задымились чубуки хозяйских длинных трубок, запыхали трубки гостей, запунцовели кончики сигар.
Все молчали, глядя на карту.
