– Ну, никогда б не поверил, что доведется еще встретиться!.. Тебя ведь ЦК куда-то на юг перебросил, а ты – опять здесь?
– Да... Много воды утекло. Ты очень изменился: повзрослел...
– Еще бы! Десять лет... Ну, садись, бывшая любовь!.. Замужем?
– Ага, а ты?
– И я «замужем». Сыну уж девять.
– Как время летит, Гошенька!.. А я к тебе с горем.
– Ну и правильно сделала, что пришла, – выкладывай!..
– Я... жена Свиридова.
Я опешил.
– К...какого Свиридова?
– Того самого.
– Постой... Да ведь он беспартийный. Что у вас общего?..
– Я тоже беспартийная.
– Вот как!.. Да... Нэп многие биографии изменил. Значит, это ты погасила недостачу, внесла деньги за мешки?
– А как же!..
Заглянул в Катюшины, по-прежнему прекрасные, глаза, опушенные густыми ресницами. Бедная, бедная моя Катя!..
– Ну, рассказывай, все рассказывай про своего благоверного!
Из слов Катюши Логиновой можно было составить такую характеристику Свиридова: чудесный муж, золотой человек. Умница, но не любит выделяться и не стремится к житейским благам. И слишком доверчив. Вот и результат: оклеветали, обманули, опутали.
– В Заготзерне все злы на него за то, что он умнее и честнее всех, благороднее, – в волнении рассказывала Катюша. – Они спали и видели: как бы Петю сжить со света, убрать с дороги, чтобы можно было безнаказанно жульничать. Особенно этот Павлов, бухгалтер... Наверно, сам и воровал. Петя часто выезжал в деревню за тарой и ключи от склада оставлял Павлову.
– Павлов? Он сейчас в командировке. Но, думаю, ты ошибаешься. Вот его показания...
Павлов, учетчик материальной группы бухгалтерии базисного склада, дал по делу объективные правдивые показания. Он заявил, что у Свиридова в течение двух лет не проводилось снятия остатков, не было документальных ревизий в складе, и доступ к таре имели многие, в том числе и бригады грузчиков.
Львиную долю ответственности за все эти нарушения Павлов брал на себя.
Так и было сказано в протоколе: «...За все эти нарушения правил складского учета ответственность должен нести я. Правда, бухгалтер я молодой и только недавно пришел из армии, но все равно – считаю себя виновным».
– Видишь, Катюша, вовсе не хочет Павлов гибели твоему мужу, напротив, – старается выгородить.
– Неправда! Он – хитрющий. Человек с мелкой душонкой. Лишь притворяется другом, а сам только и делал, что наушничал краевому начальству.
– А зачем бы ему это?
– Он мне прохода не дает... – потупилась Катюша.
– Вот что!..
Был четверг. Мы условились встретиться с ней в воскресенье. А в субботу я опять вызвал Свиридова,
– Видел вашу жену. Мы с ней, оказывается, старые знакомые, друзья по комсомолу. Хотите свидания?
– В вашем присутствии?
– Конечно!
– Нет. Не хочу...
Вот когда я почувствовал в его тоне вызов.
– Дело ваше. Ну, расскажите о своей жизни, Свиридов, подробно и с хронологическими датами.
– Значит, где учился, где лечился, как женился и почему прабабушка не была декабристкой?
– Вы производите впечатление вполне интеллигентного человека, Свиридов. Как-то неубедительно звучат анекдоты и... двухклассная школа.
– Я много занимался самообразованием, постигал премудрость, так сказать, эмпирическим путем... Ну, слушайте!
Он начал рассказывать спокойно, плавно, уверенно. Это была обычная биография любознательного рабочего человека.
Кончив рассказ, он снова поинтересовался:
– Так когда же вы меня освободите?
– Я же говорил вам: выполняю требование прокурора. Не следовало дерзить ему...
– Да, погорячился... – Свиридов задумчиво поглядел на меня и вдруг спросил: – Вы сами никогда в тюрьме не сидели?
– Сидел. У белых.
– Это совсем другое дело. А вот, когда у своих сидишь...
– Да, у своих, конечно, и вовсе невесело... Вы в Красной армии служили?
– В документах есть военный билет, прочитайте!
Да, служил добровольцем, даже участвовал в событиях на КВЖД.
После допроса, отправив его в тюрьму, я снова подумал: не освободить ли? Разве какие-то старые мешки стоят человеческой жизни? (Двух жизней – вспомнил я о Катюше). И чего это прокурор взъелся?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Но прокурор есть прокурор.
В воскресенье поехал я к Катюше Логиновой, на квартиру Свиридова. Я ожидал увидеть – ну хотя бы внушительную библиотеку, но ничего подобного не было, лишь на этажерке стояло несколько запыленных книг.
– Слушай, Катя, давай мне твоего Свиридова! С потрохами давай! Как на комсомольском собрании: все его письма, книги, которые он читал и любил, фотографии – словом, все человеческие штрихи. Понимаешь? Забудь на часок, что он – муж, покажи мне его беспристрастно, объективно. Особо – в быту: пьет, курит, распутничает, картежничает, бьет тебя, не любит и не хочет детей?..
– Какую ты гадость плетешь на Петра! И не стыдно?
– Нет, не стыдно. Вот если бы пьянствовал, картежничал, изменял, все было бы намного проще.
Увы, Катюша ничего не поняла, взглянула на меня искоса и улыбнулась не без самодовольства, по-бабьи: эге, мол, уж не прошлое ли зовет?
Да, ничего не поняла. И я разозлился:
– Предлагал твоему суженому-ряженому свидание с тобой – отказался. Наверное, стесняется... Ну давай, что у тебя имеется. Есть семейный альбом? С него и начнем.
Принесла альбом, а у самой руки дрожат. Видать, очень хочется ей спросить, о чем мы говорили со Свиридовым касательно свидания, да бабья гордость мешает: ведь сам же отказался!
Открыла альбом – нарядный, с бархатным верхом. Нервничает, однако овладела собой и больше о свидании – ни слова.
– Вот, смотри, это Петя. Правда, забавный ребятенок? Совсем крохотуля, а смотрит серьезно-пресерьезно!.. А это – когда он учился.
Гимназическая форма... Шести-семиклассник... Так вот откуда словесные изыски в свиридовской лексике! Вот оно – «куррикулюм витэ»! Классическая гимназия и латынь – неразрывны.
И это – уже открытие.
Маскировочка! Но... зачем? Однако «двухклассное начальное» значится не только в протоколе допроса, но и в анкете, написанной три года тому назад при поступлении Свиридова в Заготзерно.
Нет, все это не так просто...
– Ты где же его встретила-то?
– В Барнауле. Случайно, в театре.
– У вас брак официальный, зарегистрированный?
– Нет. Петя говорит: надо пожить лет пять, узнать друг друга получше, а зарегистрироваться никогда не поздно.
– Гм...
– Чего ты хмыкаешь? Тут нет ничего особенного.
– Значит, сошлись, а думаете о разрыве? Не узнаю тебя, Катюша! Была ты комсомолочкой – по-другому рассуждала: брак, мол, дело очень серьезное. Помнишь?
– Ну, все это юношеские бредни! Мы тогда были очень уж хорошие.
– А теперь плохие стали? Впрочем, это дело твое.
– Я Петю очень люблю! – сказала она с силой. – Прикажи он под поезд броситься – ни секунды раздумывать не буду!
Это уже было слишком. Я назвал ее бабищей, потом взял с ней официальный тон. Достал бланк «Протокола выемки» и уложил в портфель все Петины семейные реликвии.
Катя обиделась и заплакала.
На многих фотографиях в альбоме стоял штампик-факсимиле какого-то фотографа из Иркутска. Карточек было много, и я решил, что солидная клиентура должна бы фотографу запомниться...
Так и оказалось. Через десять дней передо мной лежало отношение Иркутского угрозыска:
«Присланные вами фотографии Свиридова в действительности являются снимками семьи купца второй гильдии Карасева Василия Фомича. В гимназической форме снят сын купца Николай Васильевич Карасев. В Гражданскую войну семья Карасевых бежала из Иркутска в Харбин. По непроверенным сведениям, там сейчас и находится.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Личность Свиридова нам неизвестна. В адресном столе Свиридова не значится».
После такого сообщения дело Свиридова, казавшееся мне малозначительным, предстало в другом свете.
Мешкотарное дело становилось интересным.
