Б а к л а н о в. Женская. Уж это точно. Женщина может хоть целый год притворяться матросом, а в один прекрасный день ее все-таки прорвет. Только ахнешь. Ну, скажи - за что она меня обидела?
С т о л я р о в (засмеялся). Кто? Ершова?
Б а к л а н о в. Кой черт Ершова! Доктор. За что, а?
С т о л я р о в (уклончиво). Откуда же я про это могу знать?
Б а к л а н о в. Ни черта не понимаю. Вчера сидели допоздна, толковали по душам, вот как сейчас с тобой. За разговором-то, признаться тебе, я и задремал. Уморился за день, ну и развезло в тепле. Может, оно и невежливо, так она же не кисейная барышня, свой брат-балтиец, по человечеству-то можно понять? Наутро - будто норд-ост подул. Не смотрит, не говорит. А на прощанье так отрезала, что до сих пор во мне все горит, будто меня кто при целом флоте за уши оттаскал. За что?
С т о л я р о в. И впрямь, выходит, не за что.
Б а к л а н о в. Ты что же - не веришь мне? Больше, хоть убей, ничего такого не вспомню. Ну, как, по-твоему, могу я так, здорово живешь, хорошего человека обидеть?
С т о л я р о в. Можешь.
Б а к л а н о в. Что?
С т о л я р о в. Ты спросил, я и ответил.
Б а к л а н о в. Вот как мы заговорили? (Погрозил ему пальцем.) Я знаю, откуда у тебя это самое. Слышал, поговаривают уже - занесся, мол, Бакланов, зазнался... Врете. По себе судите. Я каков был, таков и есть.
С т о л я р о в. Точно.
Б а к л а н о в. Ты это словно в укор говоришь.
С т о л я р о в. Ты-то прежний, да спрос с тебя не прежний. И власть большая дана. Ушибешь - не заметишь.
Б а к л а н о в. Что же я, по-твоему, - хуже стал?
С т о л я р о в. Нет, не хуже. Просто ты сам себя никак догнать не можешь.
Б а к л а н о в. Постой, как ты сказал? Нет, не понял. Больно мудрено. А иди ты к богу в рай. Поучать меня захотел?
С т о л я р о в. И в мыслях не было. (Встал.) Разрешите быть свободным?
Б а к л а н о в. Егор, не зли меня. Не выводи из себя. Почему это - как с людьми по-хорошему, они же над тобой смеются? И она надо мной посмеялась... Погодите, вы еще у меня попляшете. Ершова!!!
С т о л я р о в. Я пошел.
Б а к л а н о в. И уйди к черту. Не вводи в грех.
Столяров отошел, оставив Бакланова в мрачном
раздумье. Он не замечает, как подошла Ершова, молча
поставила перед ним поднос с селедочницей и неполным
стаканом водки и так же неслышно ушла. Пауза.
Бакланов заметил стакан, взял в руки, с отвращением
понюхал и поставил обратно. Затем оглянулся на
Столярова, сидящего с деланно безразличным видом на
подоконнике дежурной комнаты, и поманил его к себе.
С т о л я р о в (подошел). Слушаю, товарищ капитан третьего...
Б а к л а н о в (обнял Столярова за плечи, пристально посмотрел в глаза, прижал к себе и поцеловал. Затем сразу повеселел. Завопил радостно). Ершова! (И когда та появилась на крыльце.) Заберите это все. Давайте сюда свой омлет. Быстро.
Е р ш о в а (ее голос дрожит). Да уж он простыл, наверно. Подогреть?
Б а к л а н о в. Не надо. Стойте. Что я вам еще хотел сказать? Да! Это вы нашивки мне перешили? Ясно. Очень красиво. Прямо замечательно. Спасибо, Маруся.
Занавес
Действие третье
Вечер того же дня. Просторная скупо обставленная
комната в строении дачного типа. Стол, пара стульев,
кожаная кушетка, стеклянная горка с хирургическими
инструментами. Это кабинет главного врача. Только
кресло-качалка и изящные занавески несколько нарушают
этот суровый стандарт и говорят о стремлении создать
некоторый уют.
Окна и стеклянная дверь выходят на открытую террасу.
Другая дверь, маленькая, выкрашенная в белую краску,
соединяет кабинет с приемным покоем. За столом
Лебедева. Она в белом халате и такой же косынке.
Левин слегка покачивается в кресле. На нем
белоснежная рубашка, твердый воротничок и черный
шелковый галстук. Его тужурка висит на спинке стула.
Сумерки. Снаружи доносятся звуки гитары и приятный
мужской голос. Затем раздается треск, переходящий в
пыхтение, и дрожащим светом вспыхивает настольная
лампа.
Л е б е д е в а (быстро выключила лампу). Придется опустить шторы.
Л е в и н. Обидно. Хороший вечер.
Л е б е д е в а. Можно не зажигать.
Л е в и н. Делай как хочешь, дружок. Я тебя и так вижу. (Пауза.) Ты никого не ждешь?
Л е б е д е в а. Может быть, зайдет Одноруков.
Л е в и н. Кто это?
Л е б е д е в а. Новый заместитель по хозяйству. Мы с ним уже поругались.
Л е в и н. Варвара, ты становишься сварливой.
Л е б е д е в а. Я была совершенно права. Стоило адских трудов наладить здесь электролечение. Сегодня он чуть не сорвал мне процедуры.
Л е в и н. Почему?
Л е б е д е в а. Потому что - вот... (Постучала по столу.) Заявил, что преступно из-за одного раненого запускать днем двигатель и жечь горючее, которое нужно фронту. Поражаюсь, что еще есть люди, которым нужно доказывать, что человек стоит дороже, чем ведро трофейного мазута. Конечно, я устроила скандал, и ток дали.
Л е в и н. Нагрубила, наверное.
Л е б е д е в а. Да уж отвела душу. Теперь самой жалко. Он ведь не злой человек. Даже не очень глупый. Только думает как-то по-особому. Словами, а не мыслями.
Л е в и н. У тебя сейчас немного раненых?
Л е б е д е в а. Один. И того скоро выпишу.
Л е в и н. Отдыхаешь?
Л е б е д е в а. Это не надолго. Скоро опять негде будет ставить койки. (Вздохнула.) Ты извини, что я такая скучная сегодня.
Л е в и н. Пожалуйста. Я сам не очень веселый.
Л е б е д е в а. Почему?
Л е в и н. Не знаю. Утомительный день.
Л е б е д е в а. Как твой немец?
Л е в и н. Дал очень ценные показания.
Л е б е д е в а. Ты очень странно говорил с ним там, на острове. Мне показалось даже, что вы встречаетесь не первый раз.
Л е в и н. Угадала.
Л е б е д е в а. Безумно интересно. Но ты, как всегда, ничего не расскажешь?
Л е в и н. Нет, почему же... Могу.
Л е б е д е в а. Ты знал его раньше?
Л е в и н. И ты.
Л е б е д е в а. Я?
Л е в и н. Ты помнишь доктора Виземана?
Л е б е д е в а. Виземан, Виземан... Он жил на Загородном? Его звали... погоди, я сейчас скажу...
Л е в и н. Генрих Федорович.
Л е б е д е в а. Постой, я сама... Верно - Генрих Федорович. Небольшого роста, с пышными седыми усами, в золотых очках...
Л е в и н. Попробуй вызвать в своей памяти одну идиллическую картинку прошлого, и тогда ты все поймешь. Гостиная. Зеленый бисерный абажур. Гипсовая маска Бетховена над шредеровским роялем...
Л е б е д е в а. Это было очень давно. Я была девчонкой.
Л е в и н. В течение многих лет трое пожилых людей, все трое - врачи, регулярно, раз в неделю, собирались под зеленым абажуром и музицировали. Играли Гайдна, Мендельсона, Чайковского. На рояле играл твой покойный отец Михаил Петрович, на скрипке мой старик Иосиф Самойлович, которого теперь тоже нет в живых. На виолончели играл хозяин дома. Затем переходили в столовую, где Елена Густавовна поила чаем с очень вкусным штруделем. Помнишь?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
