Ну что. Взлетели. Легли на курс. Облачность — ноль. Дошли, обнаружили цель.
Здоровенная колонна. На несколько километров. Сбросили мы по бомбе. Колонна остановилась, люди от дороги бросились в траву, в заросли.
А как ее уничтожишь? Мы ж не пикировщики, не истребители танков.
Встали мы в карусель из двух машин и капаем на них по очереди. Загрузка у нас — тонна малых бомб, пятидесятикилограммовок. Круг — бомба, круг — вторая. Что-то опрокинули, что-то подожгли. Стоит колонна, дымит.
Когда бомбы вышли, мы еще на бреющем прошли несколько раз вдоль колонны, прочесали из пулеметов.
Минут сорок это заняло. Задержали, подавили.
Ну что, задача выполнена. Пора домой возвращаться.
Идем.
А видимость — миллион на миллион. И остается только молиться, чтоб немецких истребителей не было.
И, конечно, появились.
Свалилась четверка «мессершмиттов» сзади-сверху от солнца, как полагается, и моего ведомого сожгли сразу, с первого захода. Вспыхнул он и падает камнем. Никто не выпрыгнул.
А на мне они, похоже, решили молодых потренировать. Распались на две пары и заходят сзади по очереди. Заходят, отстреливаются и проскакивают вперед.
Когда подходят ближе сзади, слышу, по ним стреляет стрелок-радист мой. А когда проскакивают — им вслед стреляет штурман из своего фонаря, из носовой турели.
Потом слышу — перестал радист мой стрелять. Я ему по связи: «Яша! Яша!» Молчит. Убили, значит.
А потом и штурман перестал стрелять. А он вот тут сидит, у меня перед коленями; впереди и ниже. Смотрю я — а у штурмана вместо головы одна каша. Убили штурмана. Как раз в этот день у него день рождения был. Двадцать пять лет ровно ему исполнилось.
Ну что. Они у меня вдобавок перебили сразу тяги руля, педали проваливаются, и мне даже не свернуть. Вцепился в ручку и держу себе по прямой, как по ниточке.
А они заходят сзади попарно и по очереди по мне отстреливаются. У меня уже плоскости в лохмотья, фонарь разбит, приборная доска — в щепки. А держусь! Неплохая была машина, устойчивая. Но всей бронировки на ней — бронеспинка у пилота. Я-то, как видите, ростом небольшой, сжался за ней, только в штурвал вцепился — и лечу!
Глава четвертая
— Как они сзади зайдут — по бронеспинке как горохом стегнет! Я в кожаном реглане был — так полы все в клочья очередями изорвало. Даже локти, рукава сбоку посечены! А бронеспинка — хорошая была броня, не пробивалась. Только она меня и спасала.
А потом чувствую — машина вверх полезла. Задирает нос и задирает. Я назад высунулся чуть, посмотрел, а хвоста-то у меня больше нет. Вообще как нет. А машина летит!! И нос кверху лезет. Уже стоймя стала. И начинает лезть прямо в мертвую петлю, вверх ногами. Штурвал — какое там, болтается… а моторы держат же обороты!
Ну, я фонарь открыл, ремни отстегнул, и когда она стала вверх дном — оттолкнулся и вывалился.
Но вывалился недалеко, и хорошо, что сразу парашют не дернул. Потому что машина полет свой, похоже, закончила — и падает следом за летчиком, прямо сверху на него. Раньше прыгать надо было.
Но я-то думал что? Хоть сколько возможно, каждый километр лишний — поближе на восток, линию фронта перетянуть. А где она точно — сказать никто не может, потому что два часа назад была в одном месте, а сейчас в другом. Немец идет быстро, на броне и колесах. Вот я и тянул.
А теперь стал барахтаться в воздухе, делать какие-то плавательные движения, чтоб из-под обломков вынырнуть, с пути их отвернуть. А без самолета в воздухе, знаете, не очень-то полетаешь. Я все-таки летчик, а не профессиональный парашютист.
Не знаю, сколько я так падал рядом с машиной и отдельно от нее, но как-то все-таки она стала кувыркаться и пронырнула мимо. Тогда я дернул, значит, за кольцо, хлопок, и парашют раскрылся.
И в этот миг мне стало спокойно. Чувство спасения. Хорошо так, отчетливо помню.
Дыхание перевел. В лямках устроился поудобнее. Тихо спускаюсь себе вниз. Земля внизу зеленая, небо кругом голубое, парашют над головой белый, и я цел, ни единой ведь царапины.
И только подумал: ну вот и конец пятой эскадрилье, нет ее больше.
И только я это подумал — слышу моторы, поворачиваю голову: заходит на меня пара «мессершмидтов». И открывает огонь.
Вот тут уже я закрыл глаза и думаю: ну, все. Все.
Решили, значит, в воздухе меня расстрелять. А что там. Полное господство. Почему не потренироваться.
Ударило меня по ноге, и потерял я сознание.
…Очнулся: мокро. Открываю глаза. Лежу в какой-то луже. Трава кругом, заросли. Парашют рядом, погашенный. Стал себя ощупывать. Вроде цел. Отстегнул лямки. Стал подниматься на ноги, и тут в бедре такая боль — что снова потерял сознание.
Снова очнулся, в той же луже. Вечереет уже. Нога ноет все сильнее. Проверил: пистолет в кобуре.
Ну что, думаю, у наших я или у немцев? Стреляться, или погодить еще? Стреляться, конечно, неохота. Нет желания. Да и жалко по ситуации, понимаете: такое сейчас прошел, вытянул, остался живой — так что же теперь… чего ради. Уж лучше б тогда в воздухе сразу, в бою, от немецкой пули.
А двигаться не могу. Нога не пускает. Как свинцовая стала, и при малейшем движении — боль… страшная боль, честное слово.
Ладно, думаю. Полежу тут пока. Водички похлебаю. Поглядим, что там будет. Если немцы подойдут — застреляться успею. А может, убью раньше одного. Или даже двух. Чего задаром-то умирать, да раньше времени. Воздух хороший. Птички поют. Нога не так уж и болит, если не шевелиться. Поживу еще сколько можно.
И слышу вдруг тихий такой голос: «Дяденька! А, дяденька! Эй, дяденька летчик!.. Ты живой?.. Не бойся, мы свои, русские. Мы пионеры. Не стреляй!..»
Это, значит, они видели, как меня сбили и как я с парашютом опускался, и пошли меня искать. Выручать, значит. А маленькие еще. В камыше в болоте спрятались и смотрели, как я лежу. А подойти боялись.
«Ребята, — говорю, — вы откуда?»
«Из деревни».
«Да сколько вас там, вылезайте, не бойтесь».
Один выходит — а остальные сидят, прячутся.
«В деревне-то вашей, — говорю, — наши, или немцы пришли?»
«Никого, — отвечают, — нету. — Наши ушли, и немцев нет. Но, вроде, должны прийти».
«А взрослые-то есть в деревне вашей?»
«Да никого почти и нету. А ты что так лежишь? Ты раненый? Ходить не можешь? Ты погоди тут, мы лошадь найдем, и телегу найдем, приедем за тобой. Ты есть хочешь? Ты лежи пока тут, а мы вернемся скоро».
Вот, понимаете, такое, как в книжке.
И в самом деле, вернулись они вскоре с лошадью и телегой, и помог я им положить меня на эту телегу — и снова без сознания.
Просыпаюсь ночью. Телега трясется мягко. По дороге едет, тихо едет, шагом. Один пацаненок вожжи держит, второй сидит рядом — на меня смотрит. Нога у меня чем-то перевязана.
«Не бойся, — говорят, — мы дорогу знаем. К нашим тебя вывезем. Завтра будем. Пить хочешь? А ты на каком самолете летал — на том самом бонбардировщике? А ты немцев много убил?»
…Ну, это все уже лирика. Детали, к делу не относящиеся. В общем, они действительно меня доставили к вечеру следующего дня в расположение наших частей, сплошной линии фронта не было. И оказалось это буквально в полусотне километров от нашего аэродрома. Нас ведь использовали как фронтовую авиацию и передвинули на запад после начала войны.
Бывает такое везение. Часть стояла без приказа, копала оборону, и упросил я доставить меня к своим. Выделили мне ездового с повозкой и, значит, довезли.
Там уж со мной, конечно, попрощались, списали. Из вылета не вернулся. Хотели отправить в госпиталь, но я уперся, пусть своя санчасть лечит. А то пока довезут, пока то-се, это хуже может обернуться. Здесь по крайней мере свои, если что — так не бросят. И потом, после госпиталя неизвестно куда тебя сунут, обратно в свою часть никогда ведь, в общем, не попадали. А здесь дома.
Ну и… вот. Повалялся, отдохнул, поправился.
От дивизии осталось всего несколько машин. Отвели нас под Москву, на переформирование. Развернули в корпус.
И в сентябре я уже летал. Бомбили немцев под Смоленском.
Потом — оборона Москвы. Потом зимнее наступление. Потом назначили меня командиром эскадрильи.
В общем — все обычно.
Что тут рассказывать?.. Летали.
Вот вы говорите — сто пятьдесят шесть вылетов. Так а как, спрашивается, иначе? Война, приказ — летали. Как мы летали… как щепки из-под топора мы летали. А куда ты денешься.
Правда, обычно начальство летало поменьше. Командиры полков уже старались сами-то поменьше в воздух подниматься. Что было, то было. Никому не хочется лишний раз под смертью летать.
Ну, а мне это было как-то неловко. Вроде, других отправляешь, а сам на земле отсиживаешься. Когда сам летаешь — к тебе и подчиненные иначе относятся, и настрой в полку лучше.
