значит без церемоний».
– Это помогает мне в работе. Когда человек надевает награды, вся его военная биография становиться открытой книгой – для этого награды и были созданы. Но мне удобно, напротив, чтобы о моей военной биографии ничего не говорило. Солдаты и офицеры, которым я по долгу службы вынужден задавать неприятные вопросы, обычно видят во мне обыкновенную штабную крысу. Это допущение приводит их к самой тяжелой ошибке, которую может допустить человек пытающийся солгать – к недооценке оппонента.
– А как же ваше ранение?
– Ну, ногу я не надеть не могу, господин полковник.
Коммандан подкрепил свои слова улыбкой. Обмен ударами состоялся и дал бойцам пищу для размышлений.
– Вы – страшный человек, Лануа.
– Это Война, господин полковник.
Слова Огюстена прозвучали чуть резче, чем ему хотелось бы, и Борель эту резкость уловил. Полковник отвлекся от трубки и внимательно посмотрел на Лануа, но не нашел на его лице никаких признаков раздражения. Несмотря на это, он решил переменить тему:
– Вы довольны комнатами, которые мы вам выделили?
– Да, большое спасибо.
– Хорошо. Сами видите – у нас тут не Версаль, но гостей мы принимать умеем. Вы уже посещали господина Бодлера?
«Похоже, даже он не видит в докторе военного».
– Да, посещал. Доктор заверил меня, что лекарств хватит на всех больных… Кстати, правда, что у вас проблемы с гробами?
– Были. Сейчас-то уже всех захоронили, но некоторых пришлось класть в самоделки из оконных рам, да в мешки. Но откуда вам известно об этих проблемах?
– Видел, как хоронили пленного погибшего при попытке к бегству, когда подъезжал.
Неожиданно для Огюстена лицо Бореля помрачнело, когда был упомянут юный немец.
– Да, мне докладывали об этом. Глупый мальчишка. Куда он вылез? Через месяц, от силы два, был бы дома…
«А ведь он не просто солдафон. Тут персонаж потоньше» – полковник открывался перед Лануа с новой стороны. Борель между тем протянул Огюстену трубку и нарушил установившееся, было, молчание:
– Хорошая. Ничего лишнего. Я бы порекомендовал вам чуть тщательней ее прочищать, а то скоро слой сажи на стенках чубука закупорит его, и вы замучаетесь пробивать эту пробку. Как я понял, эта вещь очень важна для вас так, что не пренебрегайте чисткой.
И еще: я понимаю, что сейчас вести речь о разнообразии сортов табака не приходится, но скоро с этим станет легче – постарайтесь курить такой табак, который горит медленнее. У вас небольшая чаша и быстропрогорающий табак мало того, что прилично горчит, так еще и сильно обжигает внутренние стенки чаши, а это очень нехорошо, так как в итоге будет горчить любой табак, и трубка, опять же, придет в негодность, особенно если не счищать нагар каждый день бритвой. Впрочем, давайте ужинать, а то за этими разговорами еда совсем остыла.
Лануа кивнул, принимая совет насчет трубки, прочитал про себя быструю молитву и приступил к трапезе. За день Огюстен прилично проголодался, даже несмотря на дневной перекус с капитаном Мишо, поэтому за ужином уделил внимание собственно еде, а не разговорам. Аналогично рассудил и Борель, потому что, когда курица была почти съедена, а первая бутылка вина допита именно он вернул Лануа к работе:
– Вы уже общались с капитаном Мишо?
«А то Эстеве тебе не доложил…» – Огюстен почти не сомневался, что адъютант описал полковнику прошедший день во всех подробностях.
– Да, мы с ним поговорили.
– И что скажете?
– Скажу, что он не трус.
Вопреки ожиданиям Лануа полковник не стал с ним спорить:
– Я знаю.
– И, тем не менее, обвиняете его в трусости?
– Да, обвиняю. Мишо не трус, но в то утро он струсил.
– Когда в письме вам взял всю вину на себя?
– Нет, Лануа, когда решил оправдать свое малодушие заботой о подчиненных.
Полковник начал набивать ту самую пенковую трубку, которую до ужина с такой тщательностью чистил.
– Кстати, господин полковник, почему вы скрыли от меня то обстоятельство, что капитан Мишо написал вам утром одиннадцатого ноября?
– Я не скрывал…
Борель прервал себя, раскуривая трубку.
– Я не скрывал, Лануа. Я просто забыл. Думайте, что хотите, но с утра у меня было много дел, поэтому общаясь с вами, я был немного рассеян. Впрочем, записка у меня в столе – я могу вам ее отдать.
Огюстен вспомнил утренний разговор, а точнее время, потраченное в бесплодных препирательствах. По его прикидкам получалось минут десять. Вслух же коммандан произнес:
– Да, я хотел бы подшить ее к делу, господин полковник.
– Там, в общем-то, ничего особенного нет. Мишо описывает положение дел в роте, пишет, что отказывается выполнять приказ потому, что считает его неразумным и прочее в том же духе.
Борель извлек из ящика стола свернутый вчетверо желтоватый лист бумаги и передал его Огюстену.
– Были еще несколько обстоятельств, о которых вы не упомянули.
– Например?
– Мишо говорит, что приказ наступать вторая рота получила еще вечером десятого ноября. Это правда, господин полковник?
– Да, только я не понимаю, что это меняет?
– Это означает, что к утру силы второй роты были на исходе, она понесла тяжелейшие потери и была не в состоянии выполнить приказ атаковать.
– Кто сказал, что она была не в состоянии? Капитан Мишо?
– А вы знаете, сколько людей оставалось в строю во второй роте к утру одиннадцатого, господин полковник?
– Знаю, Лануа, не сомневайтесь. В строю было сорок три человека, трое из них офицеры. У них не было недостатка в оружии и боеприпасах. Черт, да я даже носки им завез вечером!
Полковник начинал распыляться, но у Лануа было еще много вопросов:
– Я правильно вас понял, господин полковник – вы считаете, что рота могла выполнить ваш приказ, несмотря на то, что в строю оставалось меньше половины личного состава и почти все они были ранены?
– Да, я так считаю! Несмотря на утреннее малодушие Мишо, я точно знаю, что они не отсиживались всю ночь в окопах – они атаковали. Атаковали непрестанно и смогли нанести противнику серьезный урон. Да, их осталось чуть больше сорока, но ведь и бошей осталось совсем немного! Девятый штурм должен был все закончить и не закончил лишь из-за того, что капитан Мишо струсил. Еще раз, Лануа: не его люди, на пятерых из которых я уже подписал запрос о поощрении и награждении, а именно он!
– Поэтому вы и просите для него расстрел…
В словах Огюстена не было и тени вопросительной интонации, но полковник воспринял их как вопрос:
– Да, поэтому, несмотря на то, что приказ не выполнила вся рота, расстрел я требую… Требую, Лануа! только
