Читаем без скачивания Галактики как песчинки - Брайан Олдисс

Старика звали Чан Хва. Это Ялеранда прознал от людей из деревни, слоняясь без дела около единственного деревенского кабака. Выяснить все остальное о Чан Хва помогла наблюдательность мальчика. И хотя Ялеранда твёрдо наметил старика в жертву, всякий раз при виде его непонятный страх охватывал мальчика.

Осторожный.

Восемь лет — это только восемь лет, отделяющие от чего-то, что напоминает смерть; память о несуществовании порождает осторожность.

Последнюю неделю старик на мерине каждое утро поднимался на Профиль Увядания, возможно, прельщённый мягкой прекрасной погодой, когда солнце в небе цвета опавших листьев.

Осторожно обходя валуны, разбросанные древними катаклизмами, животное взобралось на площадку. С одной стороны она круто обрывом уходила вниз, с другой — открывался величественный вид на Долину, напоминающую раскрытую ладонь. Конь остановился, втягивая замшевыми ноздрями запах растений. Затем принялся щипать редкую траву, небольшими пучками торчащую меж камней.

Чан Хва восседал в седле, точно священник, читающий проповедь с кафедры, силясь разглядеть со своего возвышения мир добра и зла.

Ялеранда следовал за ним осторожно, пригибаясь, чуть ли не распластавшись по земле. Двигаясь неслышно, словно лунный свет среди яблонь, он скользнул к последнему из деревьев, самому высокому и незащищённому в долине, плоды которого размерами превышали виноградинки.

Старик, очертания фигуры которого резко вырисовывались на фоне голубого неба, находился так близко, что малыш мог слышать его старческое дыхание, невнятное бормотание, шорох складок его одежд и, казалось, даже движение мыслей. Молодые думают о женщинах — прекрасных, как небо, которых они полюбят; старики думают о женщинах, тёплых, как солнце, которых они любили. Но Чан Хва уже слишком стар, чтобы думать об этом. Слепо уставившись вниз, он размышлял о бытие.

“Они недостаточно пенят меня, хотя я стар и мудр. Они думают о моих годах. Моё тело стало прозрачным, как дым. Почему ничто не может удовлетворять меня? Почему я так терпим к себе, когда во мне не осталось терпимости?

Что-то осталось недоведенным до конца. Что это? Может быть, то, чего я не могу постичь? Что-то должно остаться, чтобы довести до конца.

Смешно. Суть меня реального все ещё во мне, но было что-то непостижимое, когда я был ребёнком. И оно все ещё не исчезло и является истинно моим. Это единственное, что я могу сам осознать. И если бы не моя ворчливость, то давно бы отбросил мысли об этом ничтожном. Но, если оно существует помимо меня, оно может существовать и после меня.

Что есть я? Как мне это узнать? Немного плоти, которая все ещё наслаждается теплом солнца. Если бы это было во мне, чтобы достойно закончить свой жизненный путь!”

Он поднял голову и уставился перед собой; мышцы его лица напряглись, помогая сосредоточиться взгляду старческих глаз.

Ялеранда внимательно следил за ним.

Сложив руки пирамидой, он поднёс их к глазам и сквозь тёмное отверстие смотрел на старика в седле. Движением пальца в пирамиде он разрезал фигуру старика так, что голова его отделилась от плеч.

Не предполагая, что он подвергается такого рода гильотированию, старик обозревал раскинувшуюся перед ним долину. Долина Яблонь, густо покрытая зеленью, простиралась по его левую руку. Через долину бежала река. Словно гвоздями, прибила она свои многочисленные ручьи к окружающим склонам. За рекой раскинулась деревня. Кое-где на улицах появлялись редкие жители. Вдали, словно застывшее, паслось стадо.

Чан Хва любовался раскинувшейся перед ним панорамой.

По правую руку старика лежала выжженная земля, и он думал о ней, как о прошлом, где все живое уничтожено и обожжено, как дно котла. У людей в руках находилось оружие уничтожения, под стать руке Бога. Ничто не выживало. На этой земле пролегали безжизненные русла рек, где высохшая грязь напоминала черепки битой посуды. Рядом с высохшим руслом застыли тела двух древних машин с изъеденными ржавчиной корпусами.

“Это схема нашей жизни, начертанная божественной рукой” Люди должны приходить сюда, на Увядший Профиль, чтобы увидеть это и задуматься обо всём сущем. Должна прийти и моя дочь, Кобальт. Ей следует подняться сюда, дабы увидеть две стороны человека, выбитые на этой земле, — тёмную и зелёную”.

Старик вздохнул.

“Навсегда ли выжжена эта земля? Навсегда ли выжжена эта тёмная сторона человека? Нет, наверное, не будет возрождения. Человек должен быть ближе к Природе”.

Он снова почувствовал, как в нём зашевелилось то необъяснимое, что не давало ему покоя на протяжении многих лет. Сила этого размытого чувства шла от бытия — Природы.

“Кобальт не понимает… Ей хочется видеть человечество сильным всегда. Если бы я мог попасть в будущее, как смог я прийти из прошлого, я увидел и знал, и у меня нашлись бы силы, чтобы предупредить Кобальт и её поколение. Это — последний шаг, который я сделал бы прежде, чем кануть в Лету”.

Пальцы мальчика вновь скрестились и вновь разделили старика.

Но этого Чан Хва не знал. Тем не менее он беспокойно заёрзал в седле и оглянулся. Образ любимой и своевольной дочери встал перед глазами.

“Кобальт, когда ты состаришься, — а я молю, чтобы время не коснулось тебя, — но, если уж это произойдёт — любовь твоего отца всегда будет рядом с тобой. Я уйду, но любовь моя останется”.

Он осторожно слез с лошади и вытащил из баула припасённую снедь. Окончив трапезу, вытер рот шёлковым платком. Уложил пожитки обратно, взобрался в седло.

— Пошёл, Кожаный! — подстегнул он коня.

Долина скрылась из виду. Человек и лошадь медленно спускались в бесплодную долину, огибая огромные валуны и поднимая клубы древней пыли. По-видимому, они спускались к громадному кратеру, диаметром в сотни миль, основанием которого и служил Профиль Увядания. Земля здесь напоминала коросту. Продвигаясь к безжизненному руслу реки, они прошли мимо машин, сцепившихся в смертельной схватке.

“…действия на удержание Флеа… самообразующийся жестокий слой Р Уровень, период ликвидации и Локвуда пятьсот сорок шесть. Превышение пятьсот сорок один… действие на удержание…”

“…слепая сокращённая разведка территории, разведывательные параметры пятьдесят семь восемь один девять ближний вектор семь семь два восемь один шесть… Карательные меры, карательные меры…”

“…ноль. Контрдействия…” — трещали и булькали их голоса.

Всадник продолжал свой путь к руслу.

В отдалении, как одинокий ястреб, шёл мальчишка.

Слой пепла стал тоньше, а потрескавшаяся сухая грязь смешалась с песком. Снова стали попадаться деревья.

— Почти уже дома, Кожаный, — сказал Чан Хва. — Деревья уже никогда не станут лесом.