— Так прямо и ставил? — Не то чтобы Ян хотел ее обидеть, просто было интересно узнать про ее уникального деда.
— Да, — сказала Тина убежденно. — Бывало, приезжали к деду на инвалидных колясках, а уходили на своих двоих.
— И он тебя всем премудростям обучил?
— Не всем, но многим.
— А почему не всем?
— Не успел, умер.
— Прости.
— Тебе-то что извиняться? — В ее голосе послышалась горечь. — Я оказалась не самой хорошей внучкой, а у деда было больное сердце…
Все понятно: у девчонки комплекс вины. Ян ее понимал, он и сам не был идеальным внуком. Жаль только, что осознал он это, уже когда бабушки не стало. Вот и Тина, похоже, опоздала. Что же это за несправедливость такая?! Все в жизни происходит несвоевременно.
— Ну, все! — Девушка последний раз пробежалась пальчиками по его шее, спрыгнула с кровати. — Я сейчас, только руки помою.
— Вообще-то я утром душ принимал, — Яну вдруг стало обидно, что ей так срочно захотелось вымыть руки, точно он пес какой шелудивый.
— Это не потому, что ты грязный. — Тина с сосредоточенным видом рассматривала свои пальцы.
— А почему?
— Дед говорил, что через руки идет обмен энергией и информацией между тем, кто лечит, и тем, кого лечат.
— То есть моя боль может стать твоей? — уточнил Ян.
— Не сразу, но вполне вероятно. Поэтому дед всегда мыл руки после сеанса. Даже после того, как лечил меня. Так что не обижайся, ничего личного, — она улыбнулась и упорхнула в ванную.
* * *
Тина сунула руки под прохладную струю воды, посмотрела на свое отражение. Правый глаз «потек», надо бы подправить, но это потом, а сейчас нужно успокоиться. Что вообще на нее нашло?! Рассказала о деде незнакомому человеку. Даже Пилату не рассказывала, а тут вдруг потянуло на откровения…
Их отношения с дедом всегда были непростыми, можно сказать, с самых первых дней, когда Тина начала осознавать себя самостоятельной личностью. Дед был тяжелым человеком: открытым и приветливым с чужими людьми, но замкнутым и неласковым с ней, родной внучкой.
Тина знала причину дедовой неприязни. Это из-за мамы. Мама умерла при родах. Родила Тину, а сама умерла…
Соседка баба Люба говорила, что дед не всегда был таким… таким, каким он стал с рождением внучки. Баба Люба рассказывала, что, когда Тинина мама забеременела, дед очень сильно разозлился, уговаривал ее сделать аборт, но мама отказалась, и он смирился, стал ждать внука. Даже кроватку своими руками сделал, руки у деда были золотые. Соседские кумушки его предупреждали, что готовить детское приданое заранее — это не к добру, но дед только отмахивался, говорил, что не верит в суеверия. А потом родилась Тина, а мама умерла в родах, и дед собственными руками изрубил кроватку в щепки. Баба Люба говорила, что кроватка была очень красивой, на резных ножках и с деревянными птичками в изголовье. В детстве маленькая Тина очень жалела, что дедушка зачем-то испортил такую кроватку. То, на чем она спала, и кроватью-то назвать было сложно, так, ломаная-переломаная рухлядь, которую принес кто-то из сердобольных соседей, чтобы «дите не спало на полу».
Все от тех же сердобольных соседей Тина узнала, что дед не хотел забирать ее из роддома. Да что там забирать! Он даже видеть ее не хотел. Оно и понятно: чтобы дать жизнь Тине, его единственной горячо любимой дочери пришлось умереть. Тину уже собирались оформлять в Дом малютки, когда дед вдруг передумал, пришел в роддом со стареньким детским одеяльцем, попросил, чтобы медсестра завернула в него «эту». Тина была «этой» целый месяц — дед не озаботился именем для внучки, — а когда в ЗАГСе потребовали срочно зарегистрировать ребенка, сунул бабе Любе документы, бутылку «беленькой» и сказал:
— Иди, запиши эту.
— Как назвал-то девочку? — баба Люба к тому моменту находилась уже в изрядном подпитии, но здорового женского любопытства не растеряла.
— Да никак.
— А кем же ее тогда записать?
— Кем хочешь, тем и запиши…
Баба Люба хоть и была горькой пьянчужкой, но считала себя женщиной интеллигентной и не чуждой прекрасному, поэтому на сон грядущий почитывала книжки, большей частью романтические. Героиню последнего прочтенного романа звали по-заграничному завораживающе — Клементина…
Дед на необычное имя внучки, кажется, не обратил никакого внимания, а вот соседи насудачились всласть. Книголюбке бабе Любе досталось по первое число за то, «что дитю несмышленому всю жизнь исковеркала таким мудреным именем». Деда тоже осуждали, но тайком, вполголоса, потому как уважали и жалели. И Тину тоже жалели. Во всяком случае, она помнила, как в далеком детстве добрые дяди и тети гладили ее по головке, угощали конфетами и называли бедной сироткой. Только дед ее упорно никак не называл. Если ему было что-нибудь от нее нужно, он просто говорил: — Эй, поди-ка сюда.
Так что ситуация получалась почти анекдотическая — в раннем детстве Тина охотно отзывалась на «эй» и не реагировала на собственное имя. Только оказавшись в яслях, она узнала, что ее зовут Клементина.
Детский сад запомнился Тине как самый светлый жизненный период. Там с ней разговаривали, играли и читали сказки. А еще в детском саду были игрушки, пусть старые и наполовину сломанные, но дома у Тины не имелось и таких. Дед не покупал ей ничего, кроме еды и одежды. Нет, ему не было жалко денег, он просто не придавал значения мелочам. Куклы, банты и красивые платья являлись мелочью, одежда — вынужденной необходимостью. Когда Тина вырастала из старых одежек, дед отводил ее в ближайший универмаг, клал на прилавок деньги и говорил продавщице:
— Подберите, пожалуйста, гардероб этой девочке.
Лет до десяти Тине «подбирали гардероб» чужие тетеньки, иногда сердобольные и жалостливые, но большей частью усталые и равнодушные. Пара платьев, колготы, теплый костюм, пальтишко на зиму и куртка на весну-осень. Ну и обувь, куда ж без нее? Дед не скупился, на «гардероб» денег не жалел, беда только в том, что «в ближайшем универмаге» красивых вещей отродясь не водилось, представленный ассортимент не отличался ни разнообразием, ни многоцветием. Унылые ряды одинаково уродливых платьев, кофт и ботинок — глазу не на чем остановиться.
А Тинины одноклассницы щеголяли в ярких курточках, нарядных платьицах и модных турецких джинсах. Вся эта красота продавалась всего в нескольких шагах от универмага, на городском рынке, но дед на рынок заглядывал исключительно за продуктами, а мимо вещевых рядов проходил с брезгливым равнодушием.
В одиннадцать лет Тина изъявила желание самостоятельно «выбирать себе гардероб». Дед молча выслушал ее пожелания, кивнул и… снова повел в «ближайший универмаг». Она пыталась возразить, объяснить, что рядом продаются вещи намного красивее и интереснее, но дед не стал слушать, он купил Тине уродливое драповое пальто в черно-белую клетку с искусственным меховым воротником. Вот тогда-то она и взбунтовалась в первый раз: когда дед ушел на работу, изрезала ненавистное пальто на мелкие лоскутки.
