– Зашоренность! – ухмыльнулся Анциферов. – Это говорит ваша зашоренность! Что может пойти не так? Она молодая здоровая женщина. Следуйте зову природы, дамы, слушайте свое тело, и вы тоже поймете, что никакие врачи вам не нужны! А сейчас – пардон… Кое-что вспомнил.
Он протиснулся между Леной Коровкиной и Машей и скрылся в доме.
Маша обескураженно посмотрела на Лену.
– Послушайте… Он же дурак!
– Феноменальный, – подтвердила та. – И всегда таким был, сколько его знаю. А теперь его бредовые идейки подпитываются влюбленностью молоденькой девушки. Попробовал бы он провести свои эксперименты на первой жене! Она бы его самого отправила рожать в какие-нибудь Дальние Колдобины.
– Надо попробовать поговорить с Нютой, – решила Маша.
– Это ничего не даст. Муж для нее – колоссальный авторитет, а вы – малознакомая женщина. Вы же слышали: Анциферов – целый преподаватель философии! А она всего лишь медсестра.
Лена зябко закуталась в шаль.
– Что-то холодает… А я так надеялась, что установится жара и можно будет купаться в реке. Что ж, пойду к мужу, посмотрю, кто там хрюкал за окном. Спокойной ночи, Маша!
– Спокойной ночи, – машинально откликнулась Успенская. Она пыталась поймать мысль, которая несколько секунд назад, буквально только что, царапнула ее, словно иголочкой.
Мысль поймалась, когда Коровкина уже почти закрыла дверь – только белый уголок шали мелькнул в темноте.
– Стойте! Лена, подождите!
– Да?
– Река! – Маша попыталась собрать в одно целое обрывки услышанных сегодня фраз, и ей наконец удалось это сделать. – Иннокентий сказал, с ней связано что-то трагическое, и прибавил, что я должна была об этом слышать. Вы не знаете, о чем?
Коровкина постояла молча, теребя бахрому. Маша решила, что женщина вот-вот уйдет, но Лена все-таки решила ответить.
– Я догадываюсь, что он имел в виду, – проговорила она, тщательно подбирая слова. – Дело в том, что десять лет назад, когда мы в последний раз собирались все вместе, случилось большое несчастье. Погиб Марк Освальд, муж Евы. Он пошел купаться ночью и утонул в реке. Это стало ударом для всех нас, особенно для Марфы Степановны и Матвея.
– Матвея Олейникова?
– Да. Они с Марком были не просто двоюродными братьями, они дружили. И у Гены были с ним прекрасные отношения. Знаете, если бы вы познакомились с Марком, я уверена, у вас сложилось бы совсем иное представление о нашей семье. Он был очень спокойный, порядочный и добрый. Его все любили. Кроме…
Лена запнулась.
– Кроме?.. – повторила заинтригованная Маша и тут же спохватилась: – Простите, это не мое дело.
Лена поколебалась немного и качнула головой:
– Здесь нет никакого секрета. Я имела в виду Еву, жену Марка. Они с ним были уже в разводе, когда приехали на юбилей Марфы Степановны. Грустная это была картина, и жалко было смотреть на Марка. А потом все так ужасно закончилось…
Она оборвала фразу, словно поймав себя на том, что сказала лишнее. Быстро попрощалась и ушла.
От ее короткого рассказа у Маши осталось ощущение недоговоренности. Но задумываться об этом не хотелось. Случившееся десять лет назад не могло иметь к ней никакого отношения.
Маша постояла минут пять на крыльце, слушая тихое пение Нюты, доносившееся из сада. Бедная Нюта все гуляла между яблонь. «Как же ее угораздило выйти замуж за такого идиота, как Анциферов?! – сочувственно подумала Маша. – Хотя Иннокентий умеет пустить пыль в глаза… Все-таки нужно будет попытаться поговорить с ней, хоть это и не мое дело».
На низком черном небе одна за другой зажигались звезды. Пролетел невидимый самолет, мигая огнями. Запрокинув голову, девушка смотрела на огни, и одна Маша стояла на нижней ступеньке крыльца, подняв лицо к небу, а другая летела в самолете, прильнув носом к холодному иллюминатору, и пыталась разглядеть что-то там, внизу, в непроглядной черноте. Старая детская игра – представить себя где-то далеко-далеко, раздвоиться, посмотреть вниз с отстраненностью путешественника.
Потом самолет улетел, и Маша осталась наедине со звездами.
Возвращаться в дом не хотелось, но озноб пробирал все сильнее с каждой минутой. И пение в саду смолкло.
Маша перегнулась через перила и негромко позвала:
– Нюта!
Тишина.
– Ню-ю-юта!
Жена Анциферова не отзывалась.
Чертыхнувшись про себя, Маша переобулась в калоши и пошла по направлению к саду, от души жалея, что фонарик остался в машине.
Девушка вынырнула из темноты так неожиданно, что Маша вздрогнула.
– Нюта, все в порядке?
– Все замечательно! – заверила девушка. – После города здесь так хорошо дышится!
– В унисон с деревьями, – пробормотала Маша.
– Что? А, вы об идее Кеши! – Нюта негромко рассмеялась. – Мне не трудно сделать ему приятное и погулять среди яблонь. Ведь это и правда идет на пользу и мне, и малышу. Но четверти часа мне хватает, и больше я не выдерживаю.
– Так вы сейчас были не в саду, – догадалась Маша. – Неужели решились ночью исследовать территорию?
– Что вы! Я смотрела на деревню. Отсюда ее не увидеть, но если подняться на пригорок, то можно разглядеть огоньки за полем. В Зотово когда-то жила моя бабушка, а я гостила у нее каждое лето.
– Так эти места вам знакомы?
– Да. Хотя, знаете, – Нюта доверчиво склонилась к Маше, – в юности каждое лето я мечтала только о том, как бы поскорее вырваться из деревни в Москву. Мне казалось, здесь так скучно! Пять лет назад бабуля умерла, и мы сразу продали дом. А теперь я об этом жалею. Чудесные здесь места, такие тихие, привольные…
Хлопнула дверь, и громкий голос с крыльца недовольно окликнул:
– Нюта! Где ты?
– Это Кеша! Тревожится за меня…
Девушка горделиво улыбнулась и поспешила к дому.
– Если бы он за тебя тревожился, то не бросал бы одну в незнакомом месте, – пробурчала под нос Маша.
Слышно было, как на крыльце Иннокентий отчитывает жену за долгое отсутствие. Нюта покорно соглашалась.
Наконец голоса стихли, и Маша решилась пройти в дом. Сталкиваться с Анциферовым и вновь выслушивать его разглагольствования ей не хотелось.
Но в столовой было пусто и темно. В камине догорало одно-единственное полено, а в кресле кто-то сидел спиной к Маше и негромко посапывал.
Тихонько, на цыпочках, чтобы не разбудить спящего, она начала подниматься по лестнице. Но ступенька скрипнула под ногой, и человек у камина тут же вскинул голову и обернулся.
Это оказался Борис Ярошкевич. При виде Маши Борис рывком поднялся из кресла и направился к ней, слегка покачиваясь.
«Сейчас скажет какую-нибудь гадость, – поморщившись, подумала Маша. – Такие мужчины, как Борис, любят говорить гадости женщинам. Обязательно с обаятельной улыбочкой».
Ярошкевич остановился внизу, уцепившись за перила, глядя на Машу припухшими глазами. До нее донесся резкий запах алкоголя.
– А-а, свеженькая претендентка на наследство! – протянул он. – Наша новообретенная родственница! Признайся – думаешь, всех переиграешь? А, тихоня?
– Успокойтесь, Борис, мне некого переигрывать, – устало сказала Маша. – Марфа Степановна видела меня сегодня первый раз в жизни. Вряд ли она доверит имущество человеку, о котором ничего не знает.
– Первый раз, говоришь, видит, – Ярошкевич ухмыльнулся. – Почему же старуха сказала, что включила тебя в число тех, кто может рассчитывать на наследство Светицкого?
– Она так сказала?
– Да ладно тебе, не придуривайся! Ты же наверняка все продумала! Появилась вовремя, не раньше и не позже. Приехала сюда, чтобы запудрить Марфе мозги. Сидела здесь, притворялась, что интересуешься нами… От тебя разит враньем за десять шагов!
– А от вас разит перегаром, – резко сказала Маша. – Всего хорошего.
– О-о, как ты заговорила! Тихая-тихая, а с зубками! Стой! Куда пошла?!
Он ухватил ее за руку и потянул к себе.
– Рыжая стерва…
Звон оплеухи разнесся по всей комнате. Борис отшатнулся, ошеломленно держась за щеку.
