Ты портишь то, что принадлежит мне, я буду портить то, что принадлежит тебе.
Я сфотографировал записку и девушку, затем отправил Каспиану и Грею. Послание было громким и чертовски ясным, и это сделало мою жажду мести почти нестерпимой.
Может, Уинстон Рэдклифф и был королем Айелсвика, но нью-йоркское подполье было моим гребаным королевством, построенным моими собственными безжалостными руками. Любой, кто посягнет на мою империю, будет поставлен на колени. Для меня не имело значения, как я должен был это сделать.
ГЛАВА 14
![]()
![]()
Когда я была младше, то пробиралась на кухню и смотрела, как шеф-повар Дункан готовит нам еду. Моя мать ненавидела это. Каждый раз, когда она заставала меня сидящей на столешнице острова с болтающимися ногами, пока Дункан нарезал овощи, она вытаскивала меня оттуда, говоря, что место королевы не на кухне. Быть на кухне с Дунканом делало меня счастливой. Разве место королевы не должно делать ее счастливой?
Почему-то я всегда оказывалась на кухне, и она снова вытаскивала меня оттуда. После ее смерти я ни разу не ступала на эту кухню. Повара оставляли подносы с печеньем в зоне для завтрака для нас с Лиамом. Они даже оставляли пакеты с попкорном, когда знали, что мы смотрим фильм или играем в игру. Все наши блюда готовились и подавались без нашего участия.
Готовка не была моей сильной стороной.
И все же я была здесь, бросала макароны в кастрюлю с водой и искала в шкафах какой-нибудь соус к ним, потому что не могла больше ни секунды провести в этой комнате, уставившись на стены, ожидая услышать шаги по лестнице и гадая, что произойдет дальше. Я презирала свои мысли. Все они возвращались к Чендлеру, к тому, как тепло лизало мою сердцевину, когда он впился в мой рот. Мои уши горели от стыда. Это было неправильно. Я знала это в самой глубине своего существа. Но это не мешало моим соскам твердеть, а коже покрываться мурашками при каждой мысли о нем.
Чендлер был злодеем, а я всегда любила злодеев. Но он был моим злодеем, и это была история выживания, а не любовный роман.
Двадцать четыре часа я вынашивала план побега, и сейчас я была не ближе, чем когда Грей покинул меня. Мне нужно было что-то делать, иначе я сойду с ума. Кроме того, если я когда-нибудь выберусь отсюда, мне понадобится энергия. К тому же я умирала от голода.
Пока варились макароны, я выкрикивала слова песни Мэрайи Кэри «Fantasy» и танцевала под свой ритм. У меня нет ничего общего с Мэрайей, но я покачивала бедрами и пела во всю мощь легких, словно стремилась получить «Грэмми». Посреди невзгод было приятно снова почувствовать себя нормальной, пусть даже на мгновение.
Двери лифта открылись как раз в тот момент, когда я слила воду с лапши и залила ее томатным соусом. Я повернулась, деревянная ложка как микрофон, подпрыгивая задницей, и увидела Чендлера, который стоял там, засунув руки в карманы и приподняв одну бровь.
Черт.
Я бросила ложку на столешницу и закрыла рот. Комната погрузилась в тишину, оставив только стук моего сердца в груди.
— Не останавливайся из-за меня, — сказал он с ухмылкой. Его глаза были ярко-зелеными, а не цвета бушующего моря, каким они были, когда он уходил, а его голос был гладким, как растопленный шоколад.
Его белая рубашка на пуговицах была в крови на одном плече. Эгоистичная часть меня была благодарна, что эта кровь не моя. Другая часть более глубокая, более развращенная, хотела узнать больше о человеке, который ходит с кровью на рубашке, словно это не имеет большого значения.
Его рукава были закатаны, обнажая покрытые венами предплечья и одни из его дорогих часов. Его руки были засунуты в карманы, а серые брюки плотно обтягивали задницу. Что-то изменилось с тех пор, как он вышел несколько часов назад, и я имею в виду не только его одежду. Злость больше не накатывала на него волнами.
Возможно, потому что он выместил ее на том, кто оставил пятно на его рубашке.
Я прочистила горло, затем добавила соус в макароны: — Я просто готовила ужин.
— В восемь тридцать вечера?
Я пожала плечами, затем начала открывать шкафы в поисках тарелок: — Я была голодна.
По-настоящему голодна. Прошло почти два дня с тех пор, как я ела в последний раз.
Он преодолел расстояние между нами в три длинных шага, остановившись прямо за мной. Мой пульс участился, как струна, за которую дернули, она натянулась и ждала, когда ее снова дернут. Казалось, что трещина в моей душе открывалась каждый раз, когда он был рядом, позволяя еще немного тьмы просочиться наружу. Образы его, возвышающегося надо мной с откинутой назад головой, когда он трахал мой рот, врезались в меня, как шаровая молния. Мои бедра сжались инстинктивно.
Мое тело было маленьким коварным обманщиком.
Я проигнорировала его близость, когда он потянулся ко мне, наклоняясь так, что аромат леса и специй пропитал воздух между нами. Я пыталась убежать от него, но мое тело застыло на месте.
Он вдохнул: — Что-то очень вкусно пахнет.
Мой желудок сжался от его слов, хотя он, вероятно, имел в виду еду.
Он открыл шкаф и достал две керамические тарелки, а затем отошел.
Я повернулась, чтобы взять тарелки, и чуть не врезалась в него. Он был близко — не более чем в шаге от меня — достаточно близко, что у меня перехватило дыхание. Дрожь электричества охватила меня от живота до пальцев ног. Я проглотила комок в горле.
— Спасибо.
Кровавое пятно смотрело на меня.
При каждом моем шаге он был рядом, плыл за мной, как тень. Его запах задерживался, как будто мое тело могло забыть, как это чувствовать его рядом.
Я раздумывала, давать ли ему еду. Я не хотела делить с ним еду. Я не хотела делить с ним ничего. Но я выдохнула, зачерпнула две ложки макарон на обе тарелки и поставила их на стойку.
Чендлер ухмыльнулся, вонзая вилку в макароны и откусывая кусочек. Все его лицо перекосило: — Господи, мать твою. Кто, блядь, сказал тебе, что это еда?
Ай.
Кто, черт возьми, сказал ему, что он Гордон Рэмси?
Я взяла вилку пасты и попробовала ее сама, чуть не подавившись, пока не проглотила все: — Ладно, готовка не входит в число моих многочисленных талантов.
Он вытер рот салфеткой, затем прижал меня к стойке. Он провел большим пальцем по уголку моего рта. На его губах расплылась улыбка, столь же смертоносная, сколь и прекрасная.
— Я знаю все о твоих талантах, принцесса. — Он поднес тот же большой палец к губам, затем провел языком, слизывая соус, который он вытер с моего лица.
— Это не талант, если ты делаешь это в первый раз.
Что-то неосязаемое потемнело в его глазах, что-то похожее на гнев, смешалось с желанием: — Повтори.
— Сегодня утром… это был мой первый раз.
И с тех пор я не переставала думать об этом. Воспоминания об этом вторглись в каждую глубокую, темную часть меня.
Обе его руки были у меня по бокам, удерживая в клетке.
— Тебя когда-нибудь трахали, принцесса?
Я ненавидела то, с каким нетерпением мое тело откликнулось на его слова. У меня пересохло во рту, а желудок сделал сальто.
— Я сказала тебе, что меня зовут Эннистон, и это не твое дело.
— Думаю, это мое дело, — он двинулся вперед, расположившись между моих ног и прижав толстые выступы своего твердого члена к моему животу. — Скажи мне, что твоя киска не была мокрой, когда я приставил лезвие к твоему горлу, а член к твоим губам. Скажи мне, и я уйду. Я позволю тебе гнить в этой гребаной комнате, пока кто-нибудь не решит прийти и спасти тебя.
Я должна была сказать ему, что он ошибается. Я должна была закричать и оттолкнуть его, сказать ему, что я лучше сгнию, чем когда-либо снова допущу его к себе. Но слова застряли у меня в горле. Потому что это была бы ложь.
