Сталин, как и Ленин, не любил русского мужика. Для него, мужика, авторитета вождей как бы не существовало. А если бы это было не так, он бы никогда не бунтовал. Для мужика нет ничего дороже, кроме матушки-земли. Она для него всё! А вождь для него есть враг, который отобрал землю и снова, как и тысячу лет назад, вместо обещанной свободы и земли, поставил в общественное ярмо. Сколько Сталин ни пытался разобраться, что представляла собой сельская община, и какие традиции она наследовала из прошлых веков, ему так и не удалось это сделать. Хотя он не очень-то и пробовал в ней разобраться. Он боялся такого понятия как самоуправление, так как Сталин лишь одно уяснил: если мужика не подчинить интересам государства, страна не будет с хлебом, а значит, останется и без промышленности. Поэтому ни о каком самоуправлении не могло идти речи, мужик для него – инструмент достижения великой цели. А самоуправление могло восстановить вековые традиции сбережения крестьянских корней. Но от понимания этого Сталин не был не то что бы далёк, он догадывался, что это не приведёт к нужному результату, то есть подчинения деревни интересам партии. И после войны Сталин не пошёл ни на какие изменения в сельском хозяйстве, чтобы колхозникам стало жить легче. Он даже не ввёл вместо трудодней оплату труда реальным рублём. И не сделав этого, вождь совершил ещё одну ошибку, которая вела к распаду деревни и стала толчком к послевоенному массовому бегству людей из колхозов в города. Выходило по-сталински: всю жизнь колхозники должны были пахать землю и даже не мечтать о пенсионном обеспечении… На тот период это был уже второй просчёт Сталина.
Он принял лишь относительно правильное, как он думал, решение – присоединение к передовым колхозам отсталых хозяйств. И против этого уже никто не мог выступить, так как к тому времени оппозиция номинально уже не существовала. Хотя некоторые историки думают по-другому, дескать, идею укрупнения Сталину подсказал сначала Маленков, а потом и Хрущёв. Кстати, у последнего в голове носился вообще сумасшедший план реформирования не только сельского хозяйства, но и территориального устройства деревни. Хотя Никита Сергеевич отдавал себе отчёт, что при жизни Сталина его план ни за что не осуществится. Именно у Хрущёва вызревала идея реформирования сельского хозяйства, но она мало чем отличалась от того, как на тот момент складывалась ситуация. Он знал позицию Маленкова об улучшении положения в колхозах и совхозах. Надо было повысить закупочные цены, освободить колхозников от непосильных налогов, которые удушали частные подворья. Но Сталин, как уже было сказано, даже в этом ничего не хотел менять, поскольку считал себя знатоком психологии русского мужика. Он полагал, стоило отпустить вожжи, как мужик почувствует себя свободным и станет опять диктовать свою волю, как это уже было в конце 20-х годов. Деревня тогда окрепла, создался класс зажиточных, и он не хотел отдавать хлеб по низким ценам. Вот тогда Сталин раз и навсегда, как он думал, поставил в зависимость мужика от государства, лишив его всего, что он наживал в годы единоличной жизни.
И хорошо усвоив горький опыт 20-х годов, Сталин категорически отвергал все послабления, которые предлагались для села. Не побоюсь повториться, Сталин, ненавидя русского мужика, был убеждён, что, он, мужик, в любых условиях всё равно выживет. Однако, когда из-за неурожая 1946 года по стране грянул голод, Сталин разрешил выделить голодающим районам зерна, но и то, не для прокорма, а на посевную. В тот год отмечались многие случаи воровства не только из колхозных закромов, но и с ферм, свинарников, птичников. А указ о хищениях никто не отменял. И милиция, госбезопасность не сидели, сложа руки.
– Мы, не будем расхитителей освобождать по амнистии, мы будем их сажать, сажать и ещё раз сажать! – говорил Сталин, отправляясь на юг по рекомендации врачей отдыхать, и в Сочи находился с августа по январь.
…Пока вождь укреплял здоровье, Георгий Маленков, Николай Булганин, Семён Игнатьев подготовили докладную записку о том, что заместитель председателя совета министров Н.А.Вознесенский, первый секретарь Ленинградского обкома КПСС А. А. Кузнецов возглавили контрреволюционную организацию, цель которой – свержение советской власти и реставрация капитализма. После Игнатьев тайно докладывал Н. С. Хрущёву о результатах совещания. Никита Сергеевич в своих пространных мемуарах ни разу не обмолвился о том, как группа Маленкова, Булганина решила путём клеветнического вымысла обвинить Кузнецова и Вознесенского в антигосударственной деятельности. Причём они всячески стремились в этом уверить и вождя…
Знал ли Сталин, находясь на отдыхе, о том, что в его отсутствие происходило в Москве и Ленинграде, если учитывать то, что Сталин, как большой стратег, понимал всю опасность того, что замышляли молодые по сравнению с ним члены Политбюро?
С годами Сталин, безусловно, понемногу терял бдительность: была уже не та цепкая память, не те аналитические способности, которыми он обладал в более молодые и поздние годы. Хотя по свидетельству его близкого окружения, он обладал феноменальной памятью и мог помнить все подробности давно минувшего. Тем не менее действовала осведомительно-доносительная система. И она, разумеется, срабатывала бы ещё безупречнее, если бы его соратники не делали всё, чтобы Сталин не получал проблемную информацию, в чём больше всех был заинтересован Л. П. Берия. Собственно, это ему и было поручено Хрущёвым, Маленковым и Булганиным. И все они вместе почти в одинаковой степени боялись больше всего вовсе не Сталина, а Берию, и, зная, что он им необходим, использовали его, пока он был им нужен для отстранения Сталина от власти.
На тот момент вождь народов правил страной более двадцати восьми лет. Так что ему пора было уходить на покой, решили каждый в отдельности из будущих заговорщиков. И чтобы вождя постепенно отлучать от управления страной, ему подавали исключительно положительную информацию, которая стекалась с бескрайних просторов страны, причём и о нём самом – верном и последовательном продолжателе дела великого Ленина, верном сыне своего народа. Сталин не читал такие панегирики, даже иной раз раздражался. «Неужели у нас всё хорошо и вообще нет никаких проблем, больших задач текущего дня? – думал про себя вождь. – Я им всыплю перца, ишь, вздумали лить елей на рану, славословить научились! А социализм без меня не могли построить! Мне ещё сэмьдесят лет нет, а они раньше времени челом бьют! Какой я верный сын своего народа?! Я уже забыл, когда был в своём селе Гори. Я не уже сын русского народа, а был им всегда, как узнал о путешественнике Пржевальском… Меня воспитала в духе сознательности и верности делу… Ленина—Сталина – партия! А то так бы и бегал по тюрьмам за ограбление банков. Вай-вай, нэужели это я бандитизмом занимался? Был даже гангстером! Да, народу за тридцать лет моего правления ушло в землю много… Но разве только по моей воле? За мной все подписывали расстрельные списки: и Молотов, и Каганович, и Микоян, и Хрущёв, и Ворошилов, и Будённый. Да что там, даже мой секретарь и тот вызвался поставить свою резолюцию, когда моя рука не стала слушаться меня. А что мне Берия о нём шептал – документы государственной важности пропали? Говорит, были послы иностранных держав – США, Англии, Франции, Германии. Вот им он их передал за доллары. Допросил его сам, мордой по столу. А потом Поскрёбышев глядел в глаза испуганно на своего хозяина, как преданный из преданных псов. Я хочу ему верить, что Берия всё бессовестно врёт. А куда ж тогда документы пропали? Да может, сам Берия и украл, чтобы свалить на Поскрёбышева?..» – Сталин прервал мысль. Ему доложили, что турецкий самолёт пролетел недалеко от наших воздушных рубежей.
– Вы хотите сказать – это прилетел турок, зная, что я здэсь? – вождь уставился на генерала Власика.
– Никак нет, товарищ, Сталин! Нам сообщили, что молодой пилот увлёкся! Нервы захотел себе пощекотать! – ответил начальник охраны.
– А если мы так сделаем? Посадим неопытного лётчика и к ним направим? Они взвоют, а США объявят, что мы провоцируем конфликт? Нет, скажут, ищут повод для военного конфликта! Хотят, чтобы мы открыли огонь? Авиация поднималась?
– Так точно! Но стрелять нельзя!
– Правильно мыслишь, генерал-лейтенант. Они взвоют, да и обрадуются, что мы клюнули. А надо было бы его перехватить! И посадить и отдать под суд, как шпиона. Ну ладно, ступай себе, я здэсь похожу…
Сталин остановился у окна, из которого сквозь гардину просматривалась веранда, а за нею было видно море: «Неужели я старею? – спросил он у себя. – Корабль показался, – продолжал он смотреть в окно. – Вот сейчас направит жерло пушки и бабахнет сюда. – И на миг в воображении мелькнуло настороженное лицо Берии, – этот человек чёрт и дьявол! Я его позвал в Москву, он убрал Ежова, а Ежов Ягоду. А Берию Абакумов не убрал. Почему? Неужели он меня не понял? Но зато снял подхалима Игнатьева и хотел арестовать Жюкова, а я ему дулю показал, чтоб народного полководца не трогал, а если бы Жюкова расстреляли, чтобы тогда думали обо мне? Победителя расстрелял! А мне этого позора не нужно было. Вот он бы и убрал Берию. Как я этого проворонил!? А уже сколько лет прошло как Берию убрали по „его просьбе“ из госбезопасности? Пять? Шесть лет? А он всё равно имеет туда доступ, или секретные лаборатории курирует?..»
