Впрочем, занятие это — возить в кабине под ногами насыпом сотню осколочных бомб считалось хлопотным и небезопасным. Да и способ их сбрасывания, честно говоря, не вызывал особого восторга. Приходилось обращаться с бомбочками почтительно и даже ласково — как столь опасный груз этого и заслуживал.
В полете Дударев без умолку говорил и говорил, желая, видимо, показать мне, как много он успевает заметить на земле. Не очень-то разговорчивый по натуре и привыкший часами молчать в полетах со своим постоянным штурманом Николаем Нехороших, я был несколько раздосадован потоком темпераментной речи сержанта. Но приходилось терпеть… Впрочем, я понимал истинную причину возбужденного состояния новичка.
Подошли к линии фронта. Зенитные автоматы врага не знают покоя: вверх, к самолетам, тянутся их огневые трассы, освещая небо разноцветными, в общем-то, красивыми, но таящими гибель шариками снарядов. Все время надо быть очень внимательным: наводчики «эрликонов» дело свое, к сожалению, знают. Чуть зазевался летчик — и беспощадная очередь разорвет привычно ровный гул мотора. Не сумел вырваться из огневого кольца — не видать тебе грядущего рассвета…
Я вел самолет по просекам и лужайкам огненного леса, показывал штурману лучшие способы прицеливания для сброса бомб и обстрела окопов. Машина освободилась от тяжелых фугасок — два «эрликона» выбыли из реестра огневых средств противника. Дударев сбросил и сотню осколочных малюток. Расстреляв боезапас пулеметов, мы вернулись на аэродром, чтобы заправиться и взять на борт новый бомбовый груз.
Последний, третий, вылет начался далеко за полночь. Я гнал машину на повышенной скорости, выкраивая из ночи минуты оставшегося в обрез темного времени. При подходе к передовой небо заметно посветлело. Отбомбившись, легли на обратный курс и на малой высоте пошли домой в предутреннем сумраке.
Его уже было видно — родное летное поле, как вдруг в переговорном устройстве раздался взволнованный голос штурмана:
— Товарищ командир, у меня в кабине осталась одна бомбочка. Закатилась под сиденье, и я ее не увидел…
Дударев был расстроен до слез. Он держал в руках ту чертову малютку, проклиная себя за успокоенность и невнимательность. Он знал: производить посадку, имея на борту хоть одну такую бомбу, категорически запрещалось — весь боезапас обязательно должен быть сброшен на гитлеровцев, только на них, весь, без исключения. Сбрасывать бомбы на своей территории считалось преступлением.
Круто развернувшись, добавив мотору обороты почти до взлетных и ни слова не говоря удрученному штурману, я погнал машину на бреющем полете назад. «Вот раззява. Болтает в полете, как сорока, а на главное внимания не хватило. Ну да ладно, паренек-то он, в общем, неплохой: не трус и честный, не побоялся сказать об этой проклятой бомбе. Будет ему эта оплошность уроком на будущее».
Наступило утро. Мы проскочили Днестр, разделяющий наши и вражеские части, и я сразу же взял машину в крутой разворот, скомандовал Дудареву:
— Бросай, штурман!
Дударев разжал выставленную за борт руку — бомбочка исчезла на фоне бешено вращающейся земли.
На нашу территорию уходил на форсаже, при полном свете дня. Мы уже проходили свой, левый берег, как, спохватившись, ударила вдогонку короткая очередь «эрликона». Машина вздрогнула, ручка управления резко дернулась. Почти физически ощутил я ранение самолета.
Следующий миг принес звуки разрывов в хвостовой части и в стороне правого крыла. Началась тряска. Стараясь удержаться в воздухе, слегка освободил ручку, и подбитая машина, пока послушная управлению, поднялась на высоту около двадцати метров. Повторных очередей не последовало — наш Р-5 скрылся из видимости наводчиков «эрликона».
Я осмотрелся. Снарядом развернуло хвостовое оперение, правую его половину почти полностью оторвало, и клочья обшивки трепало струей воздуха. Порывы на крыльях и хвосте увеличились. Казалось, машина готова раздеться, сбросить с себя тонкое полотно обшивки.
Дударев забился в угол кабины и, ухватившись за пулеметную турель, не отрывал расширенных сознанием обреченности глаз от правого крыла, на котором все шире расползались рвущиеся щели. У меня шевельнулось теплое, почти отцовское чувство к парню.
— Ничего, штурман, пока летим. Скоро аэродром!
Дударев при этих словах ожил, начал осматриваться.
«Ну вот, зашевелился, теперь придет в себя, — подумал я, усмехнувшись, и тут же ахнул: ось шасси оказалась перебитой. Для полного набора несчастий нам не хватало только этого. — Придется садиться на пузо».
Удивительная все-таки машина Р-5: с такими повреждениями никакой другой самолет не удержался бы в воздухе, а этот фанерный, обтянутый полотном, в самом истерзанном виде летел целых сорок минут и донес до аэродрома экипаж — в целости и сохранности.
Кстати, усы и бороду Дударев сбрил в тот же день и никогда больше их не отращивал…
Подарки
В штаб дивизии прибыла делегация от авиационного завода, который шефствовал над нашим полком самолетов Р-5. Гости привезли подарки. Вручить их решили на торжественном вечере в честь 7 ноября. Завод был небольшой, и в полку хорошо знали почти всех рабочих, как и те знали многих «своих» летчиков, штурманов, механиков.
В числе делегатов находилась Леночка — жена лейтенанта Соколова. Летом сорок второго года прибыл на завод получать самолет молодой летчик Саша Соколов. Здесь и познакомился он с Леной — веселой и ласковой девушкой. Они подружились, и вскоре дружба переросла в любовь. В следующий его прилет они стали женихом и невестой. Свадьба прошла шумно и радостно. А потом у Соколовых родилась дочка, тоже Леночка. Лейтенант, еще не видевший дочери, с нетерпением ожидал случая слетать к семье.
Решив преподнести мужу приятный сюрприз — нежданно-негаданно появиться в полку, — Лена не стала сообщать ему, что ее включили в группу делегатов.
В штабе дивизии заводчан накормили, устроили на ночевку и пообещали утром доставить в полк. Лена попросила разрешения, если это возможно, поговорить с мужем по телефону. Дивизионный связист принялся дозваниваться до полка.
…У Соколова русые волосы, озорные карие глаза, полноватая фигура. Неспешная, вразвалочку походка. Он неизменно спокоен и добродушен. Летает чисто, дерется с азартом.
В шумной штабной землянке, получив свое задание, Саша обсуждал со штурманом Димой Ходаевым детали предстоящего полета, когда прозуммерил телефон. Начальник штаба, сняв трубку, удивленно поднял бровь:
— Да, здесь. Минуточку. Соколов, вас к телефону!
Окликнув Сашу, он с любопытством посмотрел на него. Звонили из дивизии. Какие это дела, интересно, могут быть у лейтенанта в штабе дивизии…
— Меня? — переспросил, тоже не менее удивленный, Соколов.
— Да-да, вас.
— Лейтенант Соколов слушает! — проговорил Саша, подойдя к аппарату.
Вдруг лицо его побледнело, он растерянно затоптался на месте, пытаясь как-то поудобнее прижаться к телефонной трубке.
— Лена, ты… Из дивизии? С делегацией? Вот здорово, молодец! Подарки, говоришь, привезли? Доберетесь к нам утром? Отлично, я тут разок слетаю и буду ждать тебя. Не задерживайся там, приезжай скорее. При встрече наговоримся. До завтра, Лена, до завтра!
Положил трубку и замолчал, счастливо ошеломленный. В землянке стало тихо.
— Так это же Леночка Соколова, ребята! — раздался чей-то голос, и тут же поднялся шум: сияющего Сашу поздравляли, хлопали по плечам.
Перед вылетом я подошел к нему:
— Саня, ты там полегче сегодня, не зарывайся. Договорились?
— Понял вас, товарищ старший лейтенант. — Он повернулся и вышел из землянки.
Цель в ту ночь для всех поставили одну — прикрытый мощной системой ПВО вражеский аэродром. Я вылетел первым. Моя задача — раззадорить врага. Пусть включат прожекторы, откроют огонь из зениток. Тем, кто идет за мной, будет видно, где и как лучше прорваться к цели, минуя губительный огонь. Экипажи во тьме не видели друг друга, но знали: впереди и сзади с небольшим интервалом идут к цели машины. Много машин, весь полк.
Темноту впереди проткнули бело-голубые лучи, воздух прочертили трассы зенитных «автоматок», засверкали багровые разрывы тяжелых снарядов. Постепенно в бой втянулся весь полк. Брызгая раскаленным металлом, бесновалось небо. Землю сотрясали взрывы бомб. На стоянках горели немецкие самолеты. В стороне растекалось пламя. Бомба угодила прямо в бензохранилище. Служебные дома за аэродромом тоже объяты пожаром.
Время от времени самолеты попадали в свет прожекторов, но быстро ускользали из этих щупальцев. Я ходил на нижнем ярусе — обстреливал тех, кто держал в луче самолет.
Отбомбившись, одна за другой машины уходили домой. Потерь пока не было. Но вот в перекрестье лучей блеснул самолет. К нему потянулось еще несколько столбов слепящего света. Все зенитки перенесли огонь на эту единственную цель.
