Читаем без скачивания Никого впереди - Евгений Сапиро

То, что Варюха была постоянно в зоне его прямой видимости, да еще и неровно к нему дышала, полностью исключало отношение к ней как объекту охотничьего азарта. Только последний идиот будет прикармливать и ждать, пока «клюнет на мотыля», рыбку, которая плавает в его аквариуме.

И только скотина будет домогаться этой еще такой маленькой рыбки.

Стоп. Да какая же Варька маленькая? Это раньше она была младше его на целых три года. А сейчас всего-то на три! Не далее как вчера он оценивающе поглядывал на ее ровесниц – первокурсниц, осваивавших в перерыве университетские коридоры. А если присмотреться, то большинство из них проигрывают Варьке со счетом ноль – три.

Что же его так зацепило? Может быть, примитивный частнособственнический инстинкт? Ведь до сегодняшнего дня он имел постоянное бесплатное приложение, «всегда готовую» юную пионерку, которая внезапно оказалась не рядом.

– Готовая всегда и на все? – неожиданно спросил он сам себя. Спросил и даже остановился в поиске ответа.

Дожили. Неужели ревность?

Дьяков. Октябрь 1963. Десять дней спустя

То, что Санька почувствовал, проводив Варю в Москву, действительно было ревностью. Да еще не простой, а в особо острой форме. Неделю перед глазами у него стояли всякие разные сцены. Одна страшней другой. То Варька отбивается от насильника. То, что еще хуже, сама бросается в объятия соблазнителя, почему-то подозрительно похожего на Мариса Лиепу[14].

Через два дня Варькин брат сообщил Саньке адрес ее общежития и телефон вахтера. Четыре дня ушло на звонки по этому телефону с переговорного пункта, и лишь один раз ее позвали, потребовав при этом не занимать линию больше чем на минуту. Еще через три дня Дьяков выпросил в спортклубе командировку в ЦС[15] «Буревестник» и, с трудом достав билет в плацкартный вагон, отбыл в столицу.

Поезд пришел в Москву рано утром. До общежития он добирался около часа. Еще полчаса «для приличия» топтался у подъезда. Тетка с повязкой, сидевшая у входа, на него не среагировала, и ровно в девять часов и две минуты он осторожно постучал в комнату номер триста одиннадцать.

Прикосновения костяшки пальца оказалось достаточно, чтобы дверь приоткрылась. На одной из двух кроватей, сжавшись в комочек, сладко причмокивала во сне жгучая брюнетка – явно не Варька. Вторая кровать была аккуратно заправлена. Поперек нее, не снятое с плечиков, лежало знакомое Варино платье.

Санька вышел.

– Кого-то ищешь? – по-свойски спросила высокая девчонка, шедшая по коридору в бигудях, с полотенцем вокруг шеи.

Санька пальцем ткнул в сторону комнаты.

– Посмотри на кухне.

На кухне стояло шесть газовых плит. Над одной из них, стоя к нему спиной, сосредоточенно колдовала Варя. Сантиметрах в пятидесяти от соседней плиты стоял довольно тощий парень («На Лиепу не похож», – быстро зафиксировал Санька) и караулил бывший когда-то белым основательно закопченный чайник. Не корысти ради, а из приличия он без особого энтузиазма пытался развлекать даму. Санька замер. Когда Варя проигнорировала второй вопрос «тощего», Санька решил прекратить дискуссию.

– Тебе что дороже: яйца или ноги? – поинтересовался он.

Неожиданно спокойно для такого вопроса парень не раздумывая ответил:

– На данном этапе ноги.

– Все равно, если еще будешь к ней чалиться, я тебе сначала оторву яйца, а потом уж поломаю ноги, – доверительно сообщил Санька.

Парень покрутил указательным пальцем у виска и с достоинством отвернулся.

Варя, наоборот, повернулась лицом к нему и замерла в растерянности.

– Снимай сковороду, сгорит твой омлет, – буднично распорядился Санька.

Накануне ночью, ворочаясь на боковой верхней полке поезда Камск – Москва, он рисовал себе вероятные сценарии Вариной реакции на его появление. Оптимистический: радостный визг и объятия. И пессимистический: «А кто ты такой?». Реальность оказалась лучше второго варианта, но очень, очень далекой от первого.

Зайдя в комнату, они сначала поставили на стол сковородку, какие-то нехитрые кухонные принадлежности и лишь потом повернулись лицом друг к другу. Со стороны можно было подумать, что они никогда еще не встречались на этой планете.

Как и положено мужчине, первый шаг сделал Санька. Он осторожно обнял Варю, уловил, как она вздрогнула и медленно потянулась к нему. Ее руки замкнулись за Санькиной спиной. Почувствовав волнующую упругость ее тела, он еще сильнее привлек Варю к себе. Их губы встретились.

Не так пылко, как он ожидал. И не так надолго, как хотелось бы.

Наверное, таким и должен быть поцелуй брата и сестры. Поцеловавшись, они чуть отстранились друг от друга. Отстранились ровно настолько, чтобы можно было смотреть друг другу в глаза.

Родственной версии противоречила лишь возникшая между ними сила взаимного притяжения: их объятие не ослабло ни на грамм. Для брата с сестрой это было слишком.

– Что так вяло, ребята? – разочарованно подала голос брюнетка.

Ее вопрос сработал подобно выключателю, разомкнувшему цепь электромагнита. Лет сто назад подобная ситуация описывалась другим сравнением: словно окатили ледяной водой. Если бы водой в тот момент окатили Саньку, она точно бы закипела…

Репетиции у Вари начинались в одиннадцать. От общежития до здания на улице Горького, 31, где много лет «квартировал» ансамбль, было минут сорок неторопливого пешего хода. Половина – по старым московским переулкам. Это была не самая лучшая, но все же возможность остаться наедине.

– Сань, может быть, объяснишь мне, что происходит? – спросила Варя.

У Саньки было более двадцати часов, чтобы хорошо подготовиться к ответу на этот вопрос. Да и жесткая вагонная полка стимулировала умственную деятельность. Теперь, удивляясь самому себе, он довольно складно изложил Варе те мысли, которые беспорядочно, налезая друг на друга, атаковали его всю неделю, прошедшую после их расставания.

– У тебя, Саня, когда-то было глупое выражение: «Хорошая мысля приходит опосля». Интересно, что от тебя я его давно не слышала, а сама время от времени пользуюсь. Так вот, если бы ты мне хотя бы половину всего этого изложил в любом виде за четыре дня до нашего расставания, мы бы с тобой сейчас не гуляли по осенней столице. Ты только бы свистнул, и дура-Варька все бы немедленно бросила. И Москву, и заграничный паспорт, и, страшно подумать, Игоря Александровича Моисеева.

Услышанное было ожидаемым. Если не по форме, то по содержанию. Хотя одна интрига в ее монологе все-таки присутствовала:

– Почему именно за четыре дня?

Теперь настала очередь удивляться Варе:

– Билет в Москву когда купили? За четыре дня до отъезда. Попробуй достань снова в купейный!

«С билетом она шутит или серьезно?» – подумал Санька, но отложил этот не самый злободневный вопрос до лучших времен.

Если Дьякову требовалось время для того, чтобы, собрав свои растрепанные чувства и мысли в порядок, привести их в боевую готовность, то у Вари в этом нужды не было. С тех далеких времен, когда в нее вошла сначала совсем детская, а затем подростковая, прямо-таки ПТУшная влюбленность в Саньку, и до самого последнего времени она находилась в странном состоянии.

С одной стороны, Санька всегда был рядом, она проводила с ним довольно много времени. А с другой, если присмотреться, то совсем не рядом. Хотя в последние годы никто больше не называл Варю «хвостиком», она им оставалась. Разве что подросшим, более пушистым. И… бесполым. Тем самым своим парнем, в котором Санька по-прежнему не видел девушки, тем более женщины. И еще «хвостик», как и положено ему, был неравноправным. Она не раз слышала, как ее называли Санькиной. Это ее не огорчало, скорее, наоборот. Но ей хотелось большего. Мечталось, чтобы хоть кто-нибудь, хоть когда-нибудь произнес:

– Это какой Санька? Который Варькин?

С детства она больше водилась с мальчишками, чем с девчонками. Оказалось, что у нее имеется много друзей, но нет подружки, с которой можно обсуждать «сердечные» проблемы. Родители для этого тоже были публикой малоподходящей. О профессиональных планах с ними, конечно, можно было поговорить, но не более того. На некоторые свои вопросы Варя пыталась найти ответы в книгах. Оказывалось интересно, но без особой пользы.

Так у Вари появилась привычка обсуждать свои личные дела с самой собой. Анализировать, выстраивать «в рядок» или «лесенкой», возражать, аргументировать. Теперь «продукт» этих размышлений, до сих пор «не надеванный», но тщательно отсортированный, нежданно-негаданно оказался кстати.

– Ты, Сань, не ошибался, считая, что я давно к тебе неравнодушна. Это правильно, но слабовато. Я полностью была в твоей власти, добровольно лишила себя девичьей свободы. Мальчишки моего возраста меня сторонились или вздыхали в сторонке. Да и те, кто постарше, соблюдали дистанцию: где уж им соперничать с «самим» Дьяковым. Никогда не думала, что я когда-нибудь смогу тебе это сказать. То, что я «чистая и непорочная», не от того, что такая «правильная», а по той же самой причине. А тебе было не до меня. Извини, Санечка, повторюсь. Две недели назад, скажи ты мне одно слово – «останься» – и я готова была все бросить. Правильнее сказать, осознанно выбрать другой вариант своей жизни. Не московский, а камский. «Дьяковский». Ты обратил внимание, что московский вариант я назвала одним словом? Его девиз: главное в жизни – профессиональная карьера. Камский вариант имел смысл только в сочетании двух слов. Главным в этом сочетании был ты, Санечка.