— Moscow?[5] — изумился он так, словно Тата была с Луны.
Тата вообще-то не собиралась никого «снимать», но быстро завяла от мальчишкиной глупости и, со скуки отпустив тормоза, пронзила беднягу роковым взглядом.
— What’s your name?[6] — по инерции, но уже тушуясь, спросил тот.
— Call me Kremlin Vampire,[7] — Тата, приподняв губу, шутливо куснула воздух. — What’s yours?[8]
— Dick[9], — начиная потеть, пролепетал «парниша».
— Дик, — повторила Тата. — But of course.[10] — Она смешливо скривила рот. — Come with me, Dick. Time to practise some bites.[11]
Она бросила на стойку деньги и, как телкá, повела мальчишку на улицу, в темноту, подальше от машин и фонарей.
Учащение пульса. Покраснение кожных покровов. Набухание пещеристых тел. Оргазмическая платформа.
Oh God, oh God…[12]
Взрыв.
* * *
Домой она вернулась под утро. Майк отсутствовал. Тата, как робот, без чувств, мыслей и угрызений совести, приняла душ, переоделась в футболку и джинсы, прилизала «роковую» прическу, побросала в кожаный рюкзак вещи и уехала в аэропорт. Там она взяла билет до Сан-Франциско — ждать оставалось четыре часа, — купила журнал с рекламой собственной книги на обложке и уселась в кафе, где заказала поистине раблезианский завтрак. Перед вылетом она позвонила Митчеллу и оставила на автоответчике сообщение: «Мне надо на пару недель уехать, думаю, тебе ничего не надо объяснять. Для книжки мое присутствие пока не требуется. Если что, пиши по Интернету или звони на сотовый. Не обижайся. До встречи. Пока».
Калифорнийским друзьям звонить было рано. Ладно, разберемся на месте, решила Тата. Смогут меня принять, хорошо, а нет — не пропаду, поживу в гостинице. Я же теперь «эмансипе».
Глава 4
Иван дождался, когда закроются двери лифта, вернулся в квартиру, прошел на кухню, к окну, проводил глазами удаляющуюся фигуру и припал лбом к стеклу. Он не представлял, что так бывает — даже мечтая об этом, не представлял.
Любовь встала на место неожиданно, в одну секунду, так, будто чья-то умелая рука ловко и без колебаний сменила микрочип у него в голове.
Он испугался, когда она позвонила ему на работу. Разволновался, вскочил с кресла. Эмоции били через край, сложные, необъяснимые, мучительные — словно звонила дочь, некогда связанная с ним узами инцеста, сама распутная, сбежавшая из дома, считавшаяся навсегда потерянной.
— Помнишь меня? — вкрадчиво и бархатисто спросила Лео. Она говорила спокойно, даже шутливо, но в каждой нотке ее нового голоса чувствовался надлом, что-то бесконечно взрослое и выстраданное, ставившее их на одну доску.
— Мы расстались, — коротко ответила она на вопрос о муже, но не захотела ничего объяснять.
«Мы разные люди», — только и добился Иван. Лео так подчеркнула эту фразу, что Иван догадался: слова Антона. «Довела беднягу», — посочувствовал. Шальная девчонка, что еще вытворила?
Лео предложила встретиться, «вспомнить старые добрые времена». И он, не то чтобы против воли, желания или здравого смысла, а как-то разом против всего течения своей нынешней жизни, согласился:
— Отлично, давай посидим в кафе. Куда за тобой подъехать?
Она усмехнулась:
— На встречу в домашних условиях не отважишься?
И опять в этом прозвучало нечто настолько новое, зрелое, женское, что он, разумеется, отважился — в тот же вечер. Что поделаешь? Слаб человек.
Она и правда изменилась, повзрослела — а повзрослев, сильно похорошела, — и, кажется, много пережила. Не требовалось большой наблюдательности, чтобы понять: ее невозмутимое спокойствие — маска.
Маска древнегреческой трагедии.
В дом к Ивану вошла каменная Ниобея, вытершая каменные слезы — человек по ту сторону горя. «Видно, вытворила не она, а добрый молодец Антон», — подумал Иван и…
Так уж устроено, что молодую красивую девушку, если она грустит, непременно хочется пожалеть, а каменную статую — оживить, тем более, когда сам выпил и оживился. Они по-особому вкусно поужинали, полнейшим экспромтом — Иван давно никому не готовил, от чего получил отдельное удовольствие, — и вино в компании по-особому весело разбегалось по жилам, и текло как вода, а беседа текла как вино, согревая, умиротворяя, разнеживая.
— Что на работе? — лениво поинтересовалась Лео. Иван словно того и ждал: он не только охотно посвятил ее в текущие неурядицы, но даже пожаловался на Протопопова:
— Спит и видит меня свалить.
— А может? — Лео, сегодня — идеальная слушательница, обеспокоилась ровно настолько, насколько требовалось.
— При желании — вполне. Чем я чище других, — ответил Иван и от понимающей усмешки Лео сразу ободрился. В отличие от Таты, эта девочка знала, как делаются дела, и никогда не осуждала его ни за игру по принятым правилам, ни за их нарушение.
Неожиданно заиграла «Пляска Смерти» Сен-Санса. Лео вздрогнула.
— Надо же, клиент к ночи прорезался, — сказал Иван, потянулся за мобильником и через секунду расцвел «деловой» улыбкой: — О-о! Наше вам. Рад слышать. — Он встал, прошел к своему портфелю, достал толстый синий ежедневник и, сев в кресло, начал что-то записывать. — Да… да… естественно… нет, ну, что вы… как договорились… да-да, все в силе…
Потом отложил ежедневник и телефон, посмотрел на Лео и улыбнулся уже «по-домашнему».
— Кто это? — вяло полюбопытствовала Лео.
— Как кто? Будущие денежки, — ответил Иван. — Заказчик. Но это неинтересно, лучше расскажи про себя…
Вместе было уютно, легко. Наговорившись, они затихли, но и молчание было легким, не тягостным. Лишь совсем-совсем изредка в Лео проглядывало нечто темное, грозовое, но от этого она становилась еще притягательней.
— Хорошо сидим, — чуть улыбнулась Лео. Она по-прежнему ни словом не обмолвилась об Антоне, но трагизма в ней больше не ощущалось, а Ивану, правильно оно или нет, стало совершенно наплевать на их личные дела.
— Хорошо, — отозвался он, взглянув на Лео, и смутился, потупился.
— Ты что? — все с той же полуулыбкой спросила она.
— Я… да так, ничего…
— Не понимаешь, чего мы вообще расстались?
Он вскинул глаза:
— Да… то есть… не то чтобы… но… вроде того… как ты догадалась?
— Просто сама думаю о том же.
— Правда?
— Тебя это удивляет?
— Признаться, да.
— А зря.
Она умолкла и замерла, будто над шахматной доской после своего хода. Иван растерялся, впервые за вечер ощутив неловкость, и поспешил спастись привычным е2:е4 — протянул руку через стол и погладил ее наманикюренные ноготки. Лео посмотрела на него в упор, уже без улыбки, сумрачно, с явным презрением к его предсказуемости, но руку не убрала. Все. Больше ничего не потребовалось.
