— Жалко дядю Гошу…
Я обозлился. Тоже мне, несчастненький!
А Митька пояснил:
— Он все время перед ней на коленях, вот и захотел человек хоть на минутку встать…
— Да ты что!
Митька потер лоб, я только сейчас заметил, что он коротко постригся, никаких кудрей, да и одежда у него нормальная, вроде моей…
— Но все-таки хоть месяц, а была в его руках Жар-птица!
Обалдел человек. Неужели и ему Антошка голову заморочила?
Митька посмотрел на меня, как Антошка, сверху вниз, хотя был ровно на половину короче…
— Такие Афифы самые опасные, от них пощады не жди, придумают человека и на него молятся, а если что не так — коленкой под зад…
Он почти не разжимал зубов, когда это говорил, и слова звучали невнятно, будто он заика…
Мы долго шатались по улицам, что-то стояло между нами. Мне казалось, что Митьке хочется со мной посоветоваться, но я весь вечер не мог ему в такт попасть.
— Ну как было в Ленинграде? — спросил он потом неопределенным тоном. Я пожал плечами. Не путеводитель же ему пересказывать!
— Как Ланщиков вел себя?
— Я ему не нянька!
Митька остановился на минутку, не поднимая головы, откашлялся…
— Девчонки тоже с вами шлялись?
Теперь дошло, он, наверное, ждал, что я начну трепаться, как и он, о своих «победах». Но я решил быть скромным, а что мне еще оставалось, если Антошка со мной поцапалась, а Варьку никто в классе за девчонку не считает…
— Не стоит обсуждать эту тему, — сказал я дипломатично и перешел на Ферсмана.
Почему-то его обозлил мой ответ, а я недавно книгу Ферсмана достал и думал, что могу Митьку увлечь с рассказами о самоцветах, о поверьях, связанных с камнями, биографиями упрямцев, жертвовавших всем, состояния до жизни, ради идеи… или вещи…
Ферсман всегда доказывал, что к камням, минералам, нельзя относиться как к чему-то мертвому, застывшему, что камни как живые существа, они тоже зарождаются, растут и умирают, и кто их всерьез полюбит, сумеет понять их красоту, научится их читать, будет очень счастливым человеком, без всякой Жар-птицы.
Но Митьку серьезные вещи не колышут, не то, что Стрепетова. Вот с кем я часами могу говорить о самом важном, он человек, умеющий слушать, хотя сейчас него прорезываются странные идеи. Ему до всего дело. Он увлекается и новейшими открытиями в биологии. И знает про всякие социальные эксперименты, у него масса тестов чужих, но он и свои придумывает, он любит поэзию и может целый вечер читать стихи, да такие, что и мне нравятся…
Я покосился на Митьку. Неужели для него сейчас нет ничего важнее девчонок?
Даже жалко. Ведь был толковый парень, ничего боялся, умел помочь в любой беде.
— Хочешь, я дам тебе потрясную книгу «В мире самоцветов» Банка, я за нее отвалил макулатурного «Виконта де Бражелона»?
Митька молчал, и я видел, что он меня почти не слушает.
Я нес всякую околесицу, не зная, как прервать его молчание. Так мы бродили часа три по разным улицам переулкам, и его не веселило, когда от нас шарахались в темных местах девчонки, я его совершенно не узнавал.
Несколько дней не покидано меня желание увидеть Афифу. Я не знал, что ей скажу, как она меня примет, я чувствовал, что она может и выгнать, и обругать, меньше всего я был готов, что она встретит меня так вежливо…
Заявился я к ней сразу после уроков, чтобы узнать у сестры, когда ее можно застать. И на нее саму напоролся, она, оказывается, болела, стала желтой, будто ее желтком вымазали.
Сели в ее комнате, похожей на больничную: белые стены, белая кровать, белый квадратный стол, белый стул и белый шкаф. Все выкрашено маслиной краской, и даже странно, никаких бабских штучек — ни ковриков, вазочек, картинок. Прямо холодильник, не комната, дует из форточки, а она — никакого внимания.
— Послом? — спрашивает. Я рукой махнул.
— Это хорошо, если ты его не жалеешь. Он же убийца…
Я на нее вытаращился, испугался, что рехнулась, а она губами как-то странно двинула, зубы стали видны, вроде улыбка, но страшноватая.
— Он дите свое убил, и меня с ним.
У меня прямо мурашки по спине забегали, а она закрутила свои черные распущенные волосы на пальце и стала их дергать, а сама с меня глаз не сводит. Тут только до меня дошло, что она, наверное, ребенка ждала, а после дядькиной истории что-то с собой сделала… Ведь мать говорила, а я, как всегда, мимо ушей…
— Думаешь, свихнулась? Нет, это пройдет. Все это пройдет, и я оживу и буду еще счастливой, если очень захочу, но такой, как была, уже не стану, такой доброй, такой глупой, такой доверчивой…
Она усмехнулась с вызовом.
— И он успокоится, перебесится, снова по жизни колобком покатится, но меня не забудет, я, как малярия, в нем останусь, от меня не вылечится…
У меня руки застыли, точно на морозе, и лица не чувствовал, когда на улицу вышел, я и башкой тряс, казалось, вода в уши налилась, я щипал даже себя за щеки, все равно передо мной стояли ее немигающие глаза.
Так, может, Митька прав, и жалеть надо дядьку Гошу?
Сегодня пристала ко мне наша завуч Наталья Георгиевна. Стала возмущаться, что не несу общественной работы, и пригрозила дать плохую характеристику в институт. Я тут же скорчил самую кроткую простодушную рожу. Не тот она человек для разговора по душам. Я стал жаловаться на радикулит, но на нее не подействовало, она назвала меня лодырем, бездельником, даже ногой топнула, чтобы я перестал валять дурака. Тогда я изменил тактику и стал перечислять, загибая пальцы, свои обязанности: я занимаюсь в баскетбольной секции (я действительно уже два раза приходил на занятия к дяде Васе). В классе я, кажется, политинформатор. Но она сказала, что Кирюша жалуется, мол, у меня одни двойки, Эмилия Игнатьевна пророчит мне по математике пару в году, это было предисловием. А потом она поручила мне распределять билеты на концерт в филармонию, их принесли на школу — сорок пять штук, а я случайно попался ей на глаза.
Я согласился, правда, предупредил ее, что человек я рассеянный, может оказаться недостача, и я попаду в колонию. Это ее испугало.
— У тебя есть отец, выручит… — И с этим я вывалился из кабинета, держа сорок пять билетов в руке.
И тут я решил помыслить: ведь я же не американский негр, чтобы ходить из класса в класс и кланяться: «Купите билетик», а все начнут отказываться, словно я им дохлую кошку предлагаю. Значит, нужна максимальная заинтересованность. Чтобы за мной бегали, а не я за ними. А чем сегодня можно увлечь массу? Программой. Значит, вместо хождения надо засесть в столовой и составить дельную программу. Сказано — сделано. Я пришел к тете Кате-буфетчице, она тетка невредная, всегда мне порции побольше дает, «на рост», говорит, и очень матери сочувствует, что ей такого верзилу кормить приходится. Пришел и сказал, что у меня ответственное задание Натальи Георгиевны, нужно поддержать гаснущие силы. Она все поняла. Выдала мне чайник и тарелку с хлебом бесплатно, потому что денег у меня давно уже нет, последний пятак вчера увел Митька на «счастье». Я стал вспоминать анкету, что ходила в нашем классе, и программа получилась что надо. На первое у меня выступали: Толкунова, Ротару, Пугачева, А. Герман и Пьеха, на второе — Хиль, Кобзон, Лещенко, К. Готт и Д. Рид, а на сладкое, сверх программы я их обеспечил встречей с киношными любимчиками — Тихоновым, Видовым, Мягковым, Лановым. Но главное не это. Тема моего концерта была необычная: «Как я избрал свою профессию». Разве это хуже беспроигрышной лотереи?! А потом дело осталось за малым: я взял Курова за шкирку и велел изобразить все на большом ватмане, а внизу приписать: «Билеты только для старшеклассников, распределяет Барсов».
Утром мы это вывесили, а дальше я кротко сидел на парте и на большой перемене получал деньги. Я сразу объявил, что больше двух билетов в одни руки нельзя. Тут такое началось: интриги, подхалимаж, умасливание. К концу перемены билетов не осталось, и когда меня вызвали к Наталье Георгиевне по жалобе восьмиклассников, я им билеты принципиально, как детскому саду, не давал, я смог вручить ей все деньги небрежным жестом.
— Великий человек! — сказала она и только поинтересовалась, не боюсь ли я «темной». Потому что наш концерт был посвящен Дню работников сельского хозяйства. Я усмехнулся, посмотрел на свои плечи, слегка поиграл кулаками, мы поняли друг друга и разошлись вполне дружелюбно.
Да, сегодня Оса возмутилась, что мы бездельничаем, и на перемене сказала, что уйдет из школы. Совмещать институт и школу трудно, а отдачи она не видит.
— Не надо, не уходите! — заорал я. — Хотите я ради вас выучу четвертый сон Веры Павловны наизусть? Вернее, третий, он короче…
Она рассмеялась, злиться на нас она долго не может.
Сашка Пушкин объяснил, почему Осу слушать интересно. Она всегда свое говорит. Хотя своего мнения никому не навязывает и вопросов, споров не боится.
