– А что вы, собственно, собираетесь делать? – спросил Снерг.
– Резать не будем, не бойся, – сказал Вельяминов. – Ты как можно более подробно опишешь все свои сны, а чтобы лучше вспомнил, рассказывать будешь под гипнозом, ничего не имеешь против гипноза?
– Ровным счетом ничего, – сказал Снерг.
– Устраивайся поудобнее, – Вельяминов наклонился над ним, – откинься на спинку, положи руки на подлокотники. Расслабься, не думай ни о чем постороннем, вообще ни о чем не думай. Ты уже не чувствуешь тела, не можешь им управлять, ты начнешь засыпать спокойным сном…
И все исчезло.
Снерг открыл глаза, пошевелил руками, огляделся. Голубцов сидел спиной к нему за пультом Глобального информатория, его сухие пальцы метались по клавишам. Коды информационных ячеек вспыхивали сразу на двух экранах, из прорези сплошным потоком выскакивали карточки. Вельяминов подхватывал их, складывал на столик. Свирский укладывал в стопу кипу больших листов с цветными рисунками. Снерг подошел посмотреть – персонажи его снов, наброски костюмов, корабли, оружие, пушки, здания, какие-то схемы – сражений? Он посмотрел на часы – его «допрос» длился почти четыре часа, уже вечер…
Он смотрел на врачей, а они смотрели на академика. Голубцов развернул к ним вращающееся кресло. На лице историка читались удовлетворение и чуточку нарочитая скромность – лицо хорошего специалиста, довольного проведенной работой.
– Итоги таковы, – сказал историк. – Мне были предъявлены для экспертизы описания двухсот тридцати шести снов. Сто семьдесят шесть – описания сражений, сорок восемь – религиозные церемонии, двенадцать я бы охарактеризовал как бытовые: четыре занятия ремеслами, пять эпизодов торговли, два любовных свидания, одно мореплавание, один сбор урожая. Потолок – максимум третья четверть семнадцатого века, нижнюю границу определить не могу.
– Почему? – чисто машинально спросил Снерг и тут же спохватился. – Значит, вы считаете, что мы видим во сне прошлое? «Настоящее», существовавшее когда-то?
– Прошлое, настоящее и неподдельное, – сказал академик. – Кроме особо оговоренных, сюжеты лишены каких-либо несоответствий. Я имею в виду несоответствие с имеющимися в распоряжении науки данными. Я поясняю это, разумеется, для вас, Станислав, – врачи все это уже слышали. А чисто медицинские аспекты проблемы объясните, понятно, вы? – обернулся он к Вельяминову.
– Да, конечно. Видишь ли, Стах, сон, даже самый ясный и четкий, лишен, если можно так выразиться, скрупулезности. В любом случае сон создает лишь общую картину, намечает общие контуры. Предположим, ты увидел во сне эпизод из времен «Трех мушкетеров» – одна из стычек героев с гвардейцами кардинала. Ты можешь вспомнить, как проходил бой, кто с кем дрался, кто был убит, цвет плащей. Но даже под гипнозом ты не вспомнишь, какими были пуговицы на камзолах или эфесы шпаг, не опишешь кольцо на пальце Атоса – таких подробностей во сне твое сознание не создавало. И наоборот – будь ты очевидцем реального поединка, то все эти детали можешь вспомнить под гипнозом – внимания на них ты вроде бы и не обратил, но подсознание зафиксировало все. Понял?
– Понял, – сказал Снерг. – А наши сны, выходит…
– Да. И ты, и другие словно бы рассказываете о неких событиях, очевидцами и участниками которых вы были. При необходимости описываете до мелочей одежду, интерьеры, вооружение, рангоут корабля – подробности, которым просто неоткуда взяться в вашем сознании.
– Но мы же смотрим исторические фильмы, – сказал Снерг, – вот и отложилось.
– Во-первых, ты, как человек, тоже имеющий отношение к производству фильмов, должен знать, что постановщики не всегда добиваются стопроцентной точности. Во-вторых, о ряде описанных вами событий никогда не снимали фильмов – примерно о половине. В-третьих… Вот тебе пример, касающийся лично тебя, последний фильм о временах падишаха Акбара был снят за одиннадцать лет до твоего рождения, и ты сам признался под гипнозом, что не видел его. Меж тем ты описал до мелочей внешний вид и вооружение падишахских конников. Аналогичные случаи были и с другими – разумеется, применительно к другим эпохам. Сомнений нет – это прошлое. Продолжайте, пожалуйста, Егор Петрович.
– Вы быстро ухватили одну из сложностей, Станислав, – сказал академик.
– То, что вы не беретесь определить нижнюю границу времени действия снов?
– Да. Дело в том, что четыре сражения, два религиозных обряда, одно любовное свидание и две сцены торговли идентификации не поддаются. Вы отложили эти рисунки, Кирилл? Спасибо. Посмотрите, Станислав. Посуду, которой торгует этот бородач, Глобинф не в состоянии привязать к какой-либо культуре – как и одежду торговца, кстати, как и доспехи участвующих в этом сражении. Как и корабль, который напал на «ваш» в вашем последнем сне. Истории неизвестны наряды, в которые облачилась, идя на свидание, эта милая юная пара, и статуи божеств, которым поклоняются на этом рисунке. Можно лишь примерно определить климатический пояс места действия, но и это ничего не решает – за тысячелетия климат мог измениться, так что привязку к месту дать невозможно. Вполне вероятно, что речь идет о культурах, до сих пор остающихся неизвестными науке.
– Помните наш прошлогодний спор? – спросил Снерг. – Что если я плыл как раз на корабле атлантов или антарктов? Обратите внимание на странное сочетание – доспехи и корабли «гомеровского», условно скажем так, периода – и странный огненный луч, мало чем напоминающий греческий огонь…
– Дело за малым, – Голубцов улыбнулся той самой, прошлогодней улыбкой. – Дайте материальные доказательства, я включился в эксперимент и верю его результатам потому, что возможно идентифицировать большую часть снов. Я могу поверить, логически продолжая мысль, что вы плыли на корабле атлантов, но ваш сон не предъявить Академии наук. Более того – и для «идентифицированных» случаев есть большая вероятность того, что их станут оспаривать. Но если бы вы увидели во сне неизвестный археологии город, а я раскопал бы его… постараетесь, а?
– Хорошо, оставим спор об атлантах до лучших времен, – не принял шутку Снерг. – Странный подбор сюжетов – превалируют бои и моления.
– Разве вы забыли, сколько времени предки уделяли воинам и молитвам?
– Виноват, – сказал Снерг. – Львиную долю уделяли… но вот что еще, Сергей, – обернулся он к Вельяминову. – Ты говорил о «скрупулезности» подсознания. Могла ли ее сохранить генетическая память?
– Ты чересчур торопишься, – сказал Вельяминов. – Мы пока вообще ничего не знаем о генетической памяти, кроме того, что ее существование возможно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
