Углядев просвет между навесами, Тимофей понял, что это и есть путь к приказным избам, и пошел, едва ли не задевая локтями столбы. Где-то почти на середине его остановила чья-то рука.
— Слышь, мужик, — раздался негромкий шепот. — Постой…
Акундинов невольно сбавил шаг, а потом и вовсе остановился. Да и как не остановиться, если тебя ухватили прямо за полу кафтана?! Из-за столба, подпиравшего кровлю, вылез тороватый мужичонка в прожженных штанах и кожаном фартуке на голое тело:
— Сколько несешь-то? — спросил мужик.
На дьяка мужик явно не походил, и поэтому, смерив незнакомца взглядом, Тимоха буркнул:
— Сколько надо, столько и несу.
— Давай по пять процентов с рубля, но… — поднял многозначительно палец мужик. — Без записи и мимо боярина…
— Это как? — заинтересовался Тимофей, который обычно видел копеечки только в готовом виде, когда получал свое жалованье у казначея. Что значили проценты с рубля, он не особо-то понимал.
— Да просто, — объяснил мужик. — У тебя сколько талеров-то с собой?
— Восемьдесят штук.
— Ну вот. Только давай-ка с дороги сойдем, — предложил мужик, увлекая его в сторону за собой.
Прошли подальше и встали около каких-то барабанов, которые крутили две лошади. Мастеровой продолжил:
— Так, если у тебя восемьдесят талеров, и из каждого, считай, выйдет по шестьдесят четыре копейки, сколько всего-то выйдет?
Тимофей, считавший в уме не очень-то хорошо, задумался, но бывалый мастер уже выдал результат:
— Вот, будет пять тыщ сто двадцать копеек. Пятьдесят один рупь с двадцатью копейками. Стал быть, в казну тебе положено отдать по десять копеек с рубля: пятьсот двенадцать копеек. Смекаешь?
— Ну?!
— Оглоблю гну, — злым шепотом сказал мастеровой. — Значит, тебе останется сорок шесть рублев с осьмью копейками.
— Это что — я столько должен в казну отдать? Ну ни хрена себе! — удивился Тимофей. — Я думал — ну рубль, ну, два, от силы. Мое ж серебро-то!
— Ты чо, парень? — присвистнул «денежник». — Тебе что, за бесплатно деньги-то чеканить будут?
— Ну вы даете! — удивленно потряс головой Акундинов. — Десять копеек с рубля? Да таких процентов-то даже жиды не берут…
— Дак то — жиды, — рассудительно разъяснил мастер. — А то — приказ Больших денег. Ты че, думаешь, десять-то копеек нам идет? Ха! Держи портки шире! Нам-то идет с одного пуда выделки три рубля на всех. А всех-то нас ой как много! Да дьяк наш, скотина, да староста большую-то часть себе забирают. Нам, мастерам, достанется — хорошо, если рупь. Вот и крутиться приходится.
Акундинов сочувственно покивал, хотя и не понимал — много это или мало? И вообще, сколько пудов в день «разделывают» мастера?
— Ну, согласен? — настойчиво теребил его мужик. — Ежели мимо казны, то ты отдаешь мне по пять копеек с рубля, а все остальное — тебе. Ну как, по рукам?
— Значит, сколько мне достанется? — хмурился Тимофей, силясь сосчитать мудреные выкладки.
— Тебе достанется, — прикинул мастеровой, — не сорок шесть рублев, а сорок восемь с лишним. Два рубля с копеечками выиграешь. Понял?
— А не обманешь? — подозрительно покосился на него Тимофей.
— Я что, дурак, что ли? — оскалил зубы мастер. — Ты же хай тогда поднимешь. А хай поднимешь, так кто же со мной потом дело-то будет иметь? Не, у нас все по-честному! Да и сделаем просто — баш на баш. Я тебе — копейки, а ты мне — талеры.
— По рукам, — согласился Тимоха, которого сразил последний довод чеканщика.
Видимо, мастера имели запас копеек, потому что очень скоро мужик принес мешочек, в котором лежали блестящие, как свежая рыбья чешуя, копеечки с именем государя, с всадником, колющим дракона. Иначе пришлось бы сидеть и ждать, когда твои ефимки расплавят да вытянут из них проволоку, пропуская ее через разные отверстия и наматывая на барабан, а потом мастер-чеканщик, орудуя молотком, «набьет» из проволоки серебряных чешуек. Но, по правде говоря, Акундинов замучился, пока пересчитал четыре тысячи восемьсот с лишним копеек, матерясь и горько жалея о том, что в Русском царстве-государстве не придумали еще такой же монеты, вроде немецких талеров или французских ливров, чтобы не возиться со скользкими и мелкими «копейными» деньгами.[35]
Довольный сделкой Тимофей возвращался той же дорогой. Потянув на себя дверь, ведущую в караулку, оказался перед выходом, но был остановлен стрельцом.
— Ну, все изладил? — опять зевнул тот. — Предъяви бирку да и ступай себе с Богом — трать копеечки.
— Какую бирку? — удивился Акундинов.
— Как какую? — весело спросил стрелец. — Такую, в которой сказано, что ты подать в казну уплатил. Ну и печать на ней должна стоять. Ну так где бирка-то? Поищи повнимательнее… — доброжелательно присоветовал он. — Посмотри, может, в мешок положил вместе с копеечками?
«От ведь сволочь!» — так и обмер Тимоха, поминая «доброго» мастера недобрыми словами. А ведь знал же, сын сучий-ползучий!
— Так чего, — перестал улыбаться стрелец. — Есть бирка-то али нет? Ну, тогда, мужик, не обижайся! Елферий, — позвал стрелец. — Высунься. Тута у нас мужик без бирки. Сколько он в казну-то должен уплатить?
Из дверцы высунулась мордочка приказного. Елферий прищурился, разглядывая стоявшего перед ним мужика:
— Было у него восемьдесят талеров. Значит, должен уплатить… пятьсот двенадцать копеек, — и, протянув Тимохе кожаный мешочек наподобие того, что тот видел у денежников, сказал: — Вот сюда и ссыпай. А я перепроверю…
— Так что давай, отсчитывай, — уже добродушно сказал стрелец. — Не дрейфь, мужик. Не ты первый, не ты последний, что казну-то пытаются оммануть.
Тимоха, повесив голову, стал отсчитывать непослушными пальцами все пять сотен с двунадесятью копейками.
— Ну, мужик, да не переживай так, — утешал его стрелец. — Нонче-то еще ладно. А вот в прошлые-то лета за такое у тебя бы всю казну отобрали. Да и самого на правеж бы поставили, чтобы казну не омманывал! А сейчас только то, что казне причитается, заберем.
— Да уж, казне причитается — казна и заберет! — в сердцах бросил Акундинов, опять сбившись со счета и принимаясь по новой.
— Так а кого ты винить-то должен? — негромко, но с оттенком угрозы в голосе сказал Елферий, ставший вдруг как-то выше и значимей. — Тебе ведь как человеку говорено было — ступай к подьячему, а он тебе все обскажет. Было говорено-то? Было. Ну а ты, голубчик, что захотел? И рыбку съесть, и в лодку сесть? Нет, милый, так нельзя! А иначе мы все царство-государство профукаем…
— Слышь, мужик, а тебя кто омманул-то? — поинтересовался стрелец.
