«— Скажите по совести, чем занимался этот ваш приятель в Калифорнии?
— Он был пастухом.
— Кем?
— Пастухом. Пас овец на медвяных лугах Солано.
— Ну, доложу я вам, черт бы побрал эти ваши калифорнийские пасторали!»
Гнилая Лощина в «Гэбриеле Конрое» написана без прикрас. Конечно, и здесь рядовые старатели остаются все теми же трудовыми людьми, ищущими золото, чтобы прокормиться; но весь поселок уже на откупе у сан-францисского банкира, ловит каждое его слово, добивается его милостей. Банк Питера Дамфи полностью контролирует Гнилую Лощину, причем не только экономически, но и во всех прочих сферах жизни и деятельности. Даже показанный в романе суд Линча, выдаваемый прессой Гнилой Лощины за «стихийное проявление народного гнева», свершается по приказу того же банкира, на специально ассигнованные им деньги.
В раннем цикле золотоискательских рассказов взгляд Гарта большей частью обращен в прошлое. Писатель был склонен к идеализации старательской Калифорнии. Социальным порокам и невзгодам настоящего он противопоставлял те времена, когда старательская вольница трудилась и бушевала в Ревущих Станах, не зная над собой ярма капитала. Усиление критического начала в «Гэбриеле Конрое» приводит к некоторому оттеснению уже традиционных для Гарта Героико-романтических мотивов. «Гэбриель Конрой» — роман без героя.
Сам Конрой, по имени которого назван роман, хотя он и стоит в самом центре развертывающихся драматических событий и, бесспорно, руководится во всех своих поступках добрыми побуждениями, — фигура не героическая. Он слишком прост, наивен в своей простоте, плохо ориентируется в истинном смысле происходящего. Гэбриель силен и мужествен; он может преодолеть разбушевавшийся горный поток и спасти человека, рискуя собственной жизнью, но бурному потоку жизни он противостоять не в силах и в конечном счете оказывается овцой среди волков, легкой добычей окружающих его хищников.
Г. Ч. Мервин, автор уже упоминавшейся американской работы, посвященной творчеству Гарта, удивляется развязке «Гэбриеля Конроя» и называет ее «непонятной». Между тем этот конец романа, в котором все овцы оказываются «пожраны» волками, добродетель не вознаграждается и порок не наказуется, есть не более чем логический вывод из рисуемой Гартом картины общественных нравов. Поскольку главные действующие лица романа правдой или неправдой превращаются в процветающих собственников, вопрос об их намерениях и о средствах, которые они использовали для этой цели, как бы снимается автором с рассмотрения. Добродетельные Гэбриель Конрой и его сестра Грейс «уравниваются» с авантюристами Артуром Пуанзетом и госпожой Деварджес, руководству которых они всецело отдаются. Автор нисколько не скрывает своего сатирического замысла. Ведь не только эти ловкачи и мошенники, но и прямой преступник, банкир Дамфи, прекрасно умеет обойти формальный закон и остается почтенным членом общества, в котором единственным подлинным законодателем и властителем является доллар.
Повесть 1878 года «История одного рудника» представляет также бесспорный интерес как новая попытка Гарта расширить сферу своих социальных и политических наблюдений.
Описанные в повести махинации, преступления и тяжбы, связанные с присвоением и эксплуатацией рудоносных земель в Калифорнии, были известны Гарту еще со времени его службы клерком в Межевом управлении в Сан-Франциско. Однако впервые он анализирует их и обобщает как проявление общего экономического процесса. Так, в седьмой главе повести, описав во всех перипетиях переход ртутного рудника от первоначальных заявщиков в руки крупного капиталиста, Брет Гарт пишет:
«Боюсь, что я утомил читателя столь подробным описанием довольно нудных деталей этого чисто американского времяпрепровождения, которое мои соотечественники со свойственным им эпиграмматическим лаконизмом именуют “процессом вытеснения мелкого акционера”».
Брет Гарт расширяет свою критику социальных и политических пороков американской жизни. Он не ограничивает себя более рамками Калифорнии и прослеживает нити калифорнийских бед и преступлений вплоть до самого Вашингтона.
В вашингтонских главах повести он выводит невежд и мошенников, выступающих в роли конгрессменов, обличает коррупцию и преступную возню вашингтонских кулуарных клик. В целом его взгляд на американскую политическую систему проникнут глубоким скептицизмом:
«Закрытие LXIX Конгресса ничем не отличалось от закрытия нескольких предшествующих Конгрессов… Требования мошенников спешно удовлетворялись; справедливые законные требования откладывались под сукно… Некоторые заключительные сцены были таковы, что только чувство американского юмора спасло их от совершенной гнусности… И никому ни на минуту не приходило в голову, что все это могло бы быть иначе».
Сохраняет ли панорама американской жизни в «Гэбриеле Конрое» историческую ценность для современного читателя? Бесспорно, да. Излюбленные Гартом «приключенческие» элементы сюжета не мешают ему зорко вглядываться в изображаемую действительность. Те главы романа, где рассказывается, как захудалый старательский поселок по мановению руки сан-францисских капиталистов вырастает в процветающий Среброполис, делают честь Гарту как социальному историку. Быт и нравы Гнилой Лощины, банкирская контора в Сан-Франциско, самосуд над Конроем и его судебный процесс написаны с глубоким знанием материала и с несомненным сатирическим блеском.
Менее содержательны сцены в испанской Калифорнии, хотя воспроизведенный в испанских главах «Гэбриеля Конроя» в высшей степени своеобразный местный колорит свидетельствует о выдающейся наблюдательности художника. Брет Гарт почти не пытается анализировать социальную обстановку и быт на старых испано-мексиканских латифундиях, где американские капиталисты застали еще не умершие полуфеодальные порядки. Он ограничивается общим противопоставлением патриархальной традиции «асьенды» и новых, капиталистических отношений, принесенных захватчиками-американцами — по большей части в укор захватчикам. Особо следует подчеркнуть, что Брет Гарт совершенно чужд экспансионистских иллюзий своего времени, достаточно ясно понимает, что территориальные захваты США на американском материке — в данном случае в Мексике — диктуются отнюдь не освободительной миссией, о которой трубят официальные идеологи и пресса, а волей американского капитала к приобретению новых богатств.
Несмотря на эскизность сюжета и характеров, «История одного рудника» также сохраняет несомненный исторический интерес. Можно предполагать, что вашингтонские впечатления Гарта диктовали ему более широкий замысел. Трагически раздавленный вашингтонской бюрократической машиной мелкий чиновник Доббс в одном из рассказов этих лет, «Искатель должности», и Доббс, секретарь члена конгресса в «Истории одного рудника», — несомненные двойники. Горестная судьба американского Акакия Акакиевича, как видно, захватила писателя. При благоприятных условиях творческого развития эта новая для Гарта социальная тема могла бы послужить для расширения его кругозора, для нового плодотворного подхода к судьбам человека в американской буржуазной демократии.
