Грудь, которую я сосал в давние времена, иссякла (тут Элизабет нервно хихикнула) и обратилась в прах (тут Коэн испуганно взглянул на меня). Те, кто меня породил и утверждал, что любит меня, нынче забыли все, вплоть до моего имени: вам известно, что они бесследно растворились в смерти? Так солнце обращает снег в воду! Так масло тает в жаркой печи! И так же они, некогда существовавшие, исчезли, растворились в небытии! Я покинут, — выкрикнул он, — и где же они? «Увы, где прошлогодний снег?»[27] Куда скрываются осы, цветы, мухи, сливы с наступлением зимы?
Он и впрямь казался растерянным. Правда, Коэн и Глэдис выглядели не лучше. Элизабет выпроводила нас из комнаты.
Губы у него дрожали, словно он собирался заплакать. Она осталась подле него.
Коэн нашел все это очень странным — хотя, может быть, и банальным. Й. заявил, что несчастье всегда толкает людей на банальности. Коэн привел древнее «как, в самом деле, не быть». Разве предназначение перестало быть банальностью? а смерть — неотступной? а страх — менее забытым? Разве все сказанное так уж бессмысленно?
Вошла Элизабет, лицо ее было мрачно. Он успокоился и заснул. Глэдис принесла чашки и открыла пакет со сладким хрустящим печеньем.
Потом Элизабет подала чай.
Понедельник, 15 января. Выходя из булочной, Йерр снова понес чепуху. Что это называется желчной болезнью. Что от нее не так-то легко умереть. Что монах превратился в анахорета.
Я даже не попрощался с ним.
Вторник, 16 января. Позвонил Бож, пригласил меня, вместе с Йерром и Глэдис, к себе в пятницу вечером.
Видел Марту и Элизабет, занятых покупками на рынке Бюси.
— Собственно говоря, ничто не может внушить страх, — говорила Марта. — И именно это самое ужасное, именно это и пугает сильнее всего — обоснованное подозрение, что вам грозят со всех сторон. Страх задним числом, страх перед грядущим, страх ко всему на свете. Когда он уляжется, сразу становится ясно, что все пугавшее нас вовсе не страшно. Все — то есть даже пустота, сменившая страх.
Приступы страха — это приступы истребления. И тогда вся природа меняет свою природу, всякая жизнь умирает, все рушится. <…>
— И приходит болезнь, — продолжала Марта, — и страх вырастает в той же мере, в какой мы его ждали. Это и нетерпение — слишком уж терпеливое, невыносимое, обреченное на невозможность узнать то, чего мы ждем, — и узнавание. Так часовой, который никого не видит в ночном мраке, но воображает присутствие чего-то неведомого, того, что приводит его в ужас, усугубленный вдвойне его напряжением, бдительно подстерегает появление неведомого врага…
Несомненно, эта угроза ослабнет, если, вместо того чтобы ожидать ее, предупредить ее, мы будем готовы ее принять.
К этому аргументу я отнесся весьма скептически.
Среда, 17 января. Зашел на улицу Бак. Карл и У., договорившись, тоже заглянули сюда.
— Уехать, — говорил ему Уинслидейл, — взять и уехать в США.
Героический ответ А.:
— Я не покину тонущий корабль. Сохраню во рту родной язык. И не дрогну до конца, встречу гибель со шпагой в руке.
Карл, обратясь к Уинслидейлу:
— Не давайте ему разумных советов, не говорите открытым текстом, это никогда не помогает. Если мы не знаем причин болезни, то как можно быть уверенными в результатах лечения? Нужно сказать, что любое отсутствие цели и любое отклонение предпочтительней всякой мишени и всякой надежды. Один древний художник говорил: «Если хочешь услышать птичье пение, вначале следует посадить дерево. И лишь когда распустятся цветы, можно увидеть слетающихся бабочек».
— Чжуан Цзы[28] выразился лучше, чем все ваши японские мудрецы, вместе взятые, — возразил Уинслидейл. — Кроме того, он сажал деревья, сообразуясь с доводами совсем иного рода! «У вас есть большое дерево, — говорил он, — и его бесполезность мучит вас, лишает вас покоя и сна. Так отчего бы вам не посадить его в стране Небытия и Бесконечности?! Тогда все смогут гулять или лежать в тени его кроны сколько угодно».
Полагаю, что он говорил это в сельской местности, в окрестностях города Монг[29], — заключил У.
Четверг. Позвонила Э.
Передала его слова: он не сможет заставлять себя жить еще долгие, долгие годы.
Пятница, 19 января. Глэдис, Йерр и я отправились ужинать на улицу Сюже.
Я никогда раньше не видел квартиру Божа: комнатки были тесные, тускло освещенные.
После ужина. Стены в маленькой гостиной сплошь покрыты рисунками в стиле эпохи Мин[30] — сотни крошечных жаб, почти сливающихся друг с дружкой. Бож заявил нам, что не верит в «болезнь» А.
— Это гнойничок, который желает выглядеть раком всего организма, — сказал он. Сам он ратовал за сильные средства. И за презрение. Напомнил нам мрачную сцену — описанную, по его словам, Помпеем Трогом[31], — в которой матери и жены солдат Кира, увидев, что он шаг за шагом отступает перед армией Астиага[32], бегут на поле боя, поднимают полы своих одежд, обнажив лоно, и спрашивают бойцов, уж не хотят ли они вернуться в материнское чрево. — Такой насмешкою они заставили их вновь ринуться на врага, — продолжал он. — Солдаты одержали победу и привели к Киру взятого в плен Астиага. Словом, это то самое «ut», где нужна частица «не»[33], — заключил он.
Йерр тотчас взял назидательный тон:
— Случай А. — всего лишь ошибка неграмотного дебютанта! Если бы этот язык не впал в такое ничтожество, он бы не заболел. Употребление причастия будущего времени в косвенном вопросе требует сослагательного наклонения. Римляне называли ватной ножны своих мечей. Мне вспоминается одно устаревшее правило — sit moriturus[34], — которое исцелило бы А. от всего на свете…
Во мне закипело раздражение. Я начинал их ненавидеть.
Суббота. Зашел на улицу Бак. А., распростертый на кровати, объявил мне, что скоро умрет.
— Когда я утрачу все, — сказал он, устремив на меня страдальческий взгляд, — я пойму, что смерть, стремление к смерти убило надежду. Меня измучило отсутствие вкуса. Страх, запертый в душе, обращается безумием, — добавил он. — И бросается на все что угодно. Приносит в жертву случайные жертвы.
— Может быть, все зависит от способа выражения, к которому прибегаешь…
— Иначе говоря, если бы я не озвучил то, что испытываю, я бы этого не выразил?
— Ну, по крайней мере восприятие было бы иное. Вот послушай, что говорит Йерр. Он иногда утверждает, что, выражаясь тщательно, мы, вероятно, могли бы почувствовать себя с ног до головы покрытыми чем-то вроде снега…
— …или чем-то вроде сажи.
Мы надолго замолчали. <…>
— Опыт прошлого порождает неверный закон, понуждающий нас жертвовать всеми благами, на которые мы уповаем, хотя они связаны между собой тесными узами зависимости. Нечто вроде принципа исключения уничтожает цели, которые оказываются вторичными или попросту находятся в предшествующем или последующем положении в цепи событий.
— Согласен, — рискнул я заметить, — вероятно, именно так рождались, возникали жертвы…
— …и любимые женщины! Но все это попахивает рассуждениями Рекруа! — заключил он.
В конце разговора А. попросил меня заходить чаще. Прийти завтра. И еще сказал:
— Самоубийство — это стремление к пустоте. Основная суть мысли. Тело, в которое низвергается реальность. То, что никакой языковой знак не способен поддержать, подкрепить или приукрасить. Ничто! Абсолютное ничто!
Воскресенье, утро.
Й. соблаговолил мне позвонить и торжественно объявил, что причина болезни А. ему стала совершенно ясна (хотя надежда на выздоровление весьма призрачна), ибо теперь она поддается словесному определению: он страдает отвращением к смерти.
В час дня за мной зашел Рекруа. Мы немного прошлись пешком. Он сказал о Йерре: «Это типичный Вобурдоль»[35].
Мы пообедали вместе, и я с ним расстался.
К вечеру заглянул на улицу Бак. Поцеловал Э. и Д., которые «занимались чтением». Элизабет подняла голову и сообщила, что после обеда заходил Т. Э. Уинслидейл. Вот его слова:
«Сперва нет ничего. Затем почка. Затем цветок, готовый распуститься. Затем он раскрывается. Затем расцветает во всей своей красе. Затем лепестки съеживаются, жухнут. И наконец истлевают, исчезают в пространстве…»
И еще:
«Нет в мире ничего более великого, чем кончики шерстинок, отрастающих у животных по осени. Гора Тай[36] мала. И нет никого старее мертвого ребенка».
Элизабет пересказывала мне все это с веселым смехом.
Я постучался к нему в комнату. На сей раз он был на ногах. Похоже, разглагольствования Т. Э. Уинслидейла развлекли его куда меньше, чем нас.
