Читаем без скачивания Ключ из жёлтого металла - Макс Фрай

Я недоверчиво покачал головой. Ясно, что аплодисменты тут ни при чем, кто бы спорил. Можно быть непризнанным гением, пожалуйста, сколько угодно. Но бездарный баянист из клуба в качестве примера — это, на мой взгляд, как-то слишком.

— Дядю Жору, — сказал я наконец, — мог бы приберечь до худших времен. Я пока не настолько нуждаюсь в утешении.

— А я тебя не утешаю, с чего ты взял? Просто рассказываю, как обстоят дела. В конце концов, Марианн Норт тоже не была гениальной художницей.

— Кто-кто?

— А я тебе не рассказывал? Это женщина, которая нарисовала пуйю.

— Прости, что она нарисовала?

— Пуйю. Пуйя — это такая трехметровая голубая трава. Собственно, бывает и выше. Растет в Андах. Окружена легендами — дескать, от нее исходит ослепительное сияние, и листья у нее как стальные мечи, и цветет она раз в полторы сотни лет, а время от времени самовоспламеняется и сгорает, чтобы потом возродиться из пепла…

— Правда, что ли?

— Понятия не имею. Я же говорю — легенды, за что купил, за то продаю. Так вот, в девятнадцатом веке европейские ботаники очень хотели заполучить хоть какое-то изображение этой загадочной гигантской травы. Но добраться до нее не могли — все-таки Анды, край света, еще и в горы карабкаться надо. Так и остались бы без пуйи, если бы не храбрая английская старушка Марианн Норт. Она, видишь ли, всю жизнь рисовала растения. А что, приличное занятие, достойное хобби для старой девы из хорошей семьи. Ну то есть считалось, что это хобби, я-то понимаю, что рисование оказалось делом, которое поглотило Марианн целиком. Звезд с неба она, прямо скажем, не хватала, но ученые ботаники ценили ее труды, поскольку мисс Норт была чрезвычайно внимательна к деталям. От них она и узнала про пуйю, которую никто из европейцев в глаза не видел. Решила, что это безобразие, и отправилась ее рисовать.

— В Анды?

— Вот именно. Причем ты имей в виду, это середина девятнадцатого века. Путешествие на другой континент — дело непростое, особенно для хрупкой, болезненной, вдобавок ко всему почти глухой дамы пятидесяти с лишним лет от роду. Но Марианн бровью не повела. Собралась и поехала в Южную Америку. Сперва на корабле через Атлантику. Потом нашла проводника и поднялась в Анды, на высоту четыре тысячи метров. Ехали на мулах, а на некоторых участках пути приходилось идти пешком по бездорожью и волочь на себе груз. Ничего, добралась и мольберт дотащила. Нарисовала картину «Голубая пуйя и мотыльки». И благополучно привезла ее домой, на радость британским ботаникам, здоровенным мужикам в самом расцвете сил, которые полагали путешествие в Анды совершенно неосуществимым.

— Круто, — вздохнул я. — А картинку-то ты видел?

— Нашел в интернете репродукцию. Поскольку я не ботаник, никакого впечатления она на меня не произвела. Картинка как картинка. И сама по себе пуйя — ничего особенного. Гигантская голубая трава, да, но видел я в своей жизни и более удивительные вещи. Надеюсь, добавлять, что это не имеет решительно никакого значения, не обязательно?

— Обязательно, — мрачно сказал я. — А то история о беспримерном подвиге как-то незаметно превратилась в историю о тщетности. Столько усилий, и все зря. Ну вот разве что британские ботаники стали немного умней, чем были прежде. Но на новую эпоху в развитии науки это происшествие все равно не тянет.

— Ты ничего не понял, — улыбнулся Карл. — Говоришь о тщетности, потому что считаешь результатом картину, которая, безусловно, не стала главным художественным или научным событием столетия. Но картина — вовсе не результат, а просто повод начать действовать. Простая, конкретная цель, за которую легко зацепиться, чтобы встать и пойти.

— Хорошо. Что в таком случае результат?

— Опыт, конечно. Марианн, вернувшаяся домой из Южной Америки, отличалась от леди, которая когда-то отправилась в путь. Новая Марианн знала, каково быть человеком, которому нипочем корабельная качка, тряска на муле, тяжелый груз, крутые подъемы и разреженный воздух. Можно сказать, она сама и есть результат. Возвращаясь к твоей давешней метафоре, Марианн собственными руками выстроила для себя волшебный дворец, стены которого защищали ее от любых невзгод. Готов спорить, эта леди даже не осознала трудностей путешествия. Не читал ее дорожных дневников, не знаю даже, вела ли она их, но уверен, жалоб там не сыщешь. На что жаловаться счастливому человеку? А Марианн, не сомневаюсь, была счастлива в пути и настолько захвачена происходящим, что физические нагрузки, перепады температуры, давления и другие не менее объективные факторы попросту перестали на нее влиять. Думаю, она даже насморк ни разу не подхватила. Что это, если не магия? Подлинная, без обмана.

— Какая хорошая история, — негромко сказал кто-то из-за моего плеча.

Я обернулся, но увидел только спину прохожего, неторопливо удаляющегося в сторону проспекта Гедиминаса. Полы его длинного черного пальто трепетали на ветру, как пиратские флаги.

— Он мимо шел и остановился послушать. — улыбнулся Карл. — Как рассказчик, я был крайне польщен, сам понимаешь. Но вообще-то я для тебя старался, а тебе история мисс Норт не слишком понравилась.

— Понравилась, — вздохнул я. — Но…

Я хотел сказать, что в конечном итоге старушка Марианн все равно вернулась домой и в свой срок умерла от старости и болезней, так что — какая разница. Но вовремя прикусил язык. Карл, в общем, и без меня в курсе, что все люди умирают. Даже принцы и принцессы в своих волшебных дворцах, окруженных зарослями голубой гигантской травы. И я не могу это изменить, как, впрочем, и все остальные условия задачи, данной нам в ощущениях. Поэтому я просто посмотрел на часы. Увиденное мне не понравилось.

— Всего двадцать минут осталось. Надо платить и идти.

— Иди, — кивнул Карл. — Я останусь, заплачу, это долгая возня.

Я кивнул, подхватил рюкзак и неторопливо пошел по вызолоченной солнцем улице. Пройдя метров сорок, обернулся, помахал и немного ускорил шаг, а достигнув бульвара Вокечу, перешел на бег. В отличие от Карла, который в любой ситуации уверен, что у него куча времени, я всегда ужасно боюсь опоздать.

Кстати, не зря бежал — в автобус я сел последним, даже покурить напоследок не успел, одна надежда на стоянку в Каунасе, уж сотню километров потерплю как-нибудь.

Автобус был почти пуст — десятка полтора пассажиров, не о чем говорить. Телевизионные экраны в салоне, к моему несказанному облегчению, оставались темными, зато кондиционеры работали более-менее исправно, во всяком случае, чужие ароматы мне пока почти не мешали. А в моем случае «почти не мешали» — это недостижимый идеал, потому что обычно мне мешает абсолютно все, а уж запахи — страшное дело, меня даже безобидная ветчина, съеденная на завтрак случайным попутчиком, может всерьез выбить из колеи. Но с этим автобусом мне повезло. А покурив во время стоянки в Каунасе, я окончательно расслабился, взял у симпатичной конопатой бортпроводницы плед, закутался в него по самые уши, уткнулся носом в окно и сам не заметил, как задремал.