– Теперь, когда вы осмотрели фабрику, господа, позвольте пригласить вас перекусить и выпить.
– Очень любезно с вашей стороны, мистер Мельцер. Мы с удовольствием принимаем приглашение.
– Для меня это честь. В конце концов, не каждый день в нашем прекрасном Аугсбурге мы встречаем иностранных гостей.
В качестве угощения были предложены белые сосиски со свежими брецелями и горчицей, яйца, огурчики и грубый ржаной пумперникель с сыром. Из напитков – рислинг, лимонад и аугсбургское пиво. Гости ели обильно, сам Иоганн взял лишь пару сосисок, запив их лимонадом. Вчера вечером он перебрал коньяку, и утром болел желудок, поэтому сейчас к алкоголю он не притрагивался.
Под конец обменявшись любезностями, мистер Петерс сказал Мельцеру, что гости в восторге от его фабрики. Что она хоть и не такая большая, как другие фабрики Аугсбурга, где они тоже побывали, однако весьма эффективная. Прекрасные ткани.
И хорошие станки. Все организовано разумно. Рабочие прилежные. Возник вопрос, обеспечивает ли он их жильем.
То есть, понял Мельцер, окончательное решение еще не принято, видимо, планируют пойти еще куда-то. Его все раздражало. Было жаль времени на болтовню, он спешил в цех цветной печати, где как раз опробуют новый образец. Вместо этого приходится сидеть здесь и рассказывать, что он, как и большинство других фабрикантов, построил несколько домов для своих рабочих. Дома на две семьи, с садиком для овощей и фруктов. Некоторые держат даже кроликов и коз. Конечно, не всем достается такое жилье. Мельцер не терпел пьяниц и хулиганов. А также тех, кто состоит в профсоюзе или другом рабочем объединении. Своим людям он был хозяин. Он построил для них даже детский сад и баню.
Наконец после всей этой глупой болтовни перешли к делу. Гости пообещали крупные закупки хлопчатобумажного сатина и скатертной ткани. В качестве бонуса они попросили одну из кольцевых прядильных машин. И были весьма разочарованы, когда Мельцер отказал. Покачали головами, выразили сожаление, намекнули на конкурентов, которые наверняка были бы рады сотрудничеству с ними. Мельцер был вежлив, но непреклонен. Это его машины, ни одна из не покинет территорию фабрики. Но в торговле сатином и камчаткой он заинтересован, нужно только договориться о ценах.
– Мы свяжемся с вами…
Прощание было поспешным и прохладным. По опыту Мельцер знал, что из столь непринужденно начинавшегося разговора, скорее всего, ничего не выйдет. Может, оно и к лучшему. Американские господа показались ему не особо благонадежными.
– Уберите это! – недовольно бросил он секретарю и сделал неопределенный жест в направлении тарелок и стаканов.
– Сию минуту, господин директор.
Для обработки корреспонденции в его конторе работали две дамы. Обе были немолоды, носили очки и неимоверно туго зашнуровывали корсеты. Фрейлейн Хофман нелепо хихикала, зато была безукоризненно грамотна. За пятнадцать лет Мельцер лишь дважды обнаружил в ее письмах ошибки. Фрейлейн Людерс была весьма добросовестна, молчалива, прилежна и практически не расположена шутить. Поначалу в качестве секретарей у Мельцера служили двое мужчин, но вскоре он понял, что с секретарями-дамами ему проще. Они были проворнее, сговорчивее и обходились ему дешевле. К тому же со всеми повседневными делами вроде приготовления кофе и закуски, розжига печи, ухода за растениями они справлялись гораздо лучше.
Мельцер уже собирался в новый печатный отдел, когда услышал фрейлейн Людерс. С посетителями она всегда беседовала вполголоса и владела собой, но сейчас говорила с особым нажимом. У фрейлейн Людерс был нюх на людей, она знала, кого следовало пустить, а кого – нет.
– К вам директриса сиротского приюта Семи мучениц.
Мельцер, который уже убегал, остановился, и его и без того мрачное настроение еще более омрачилось. Папперт. Наверное, пришла клянчить деньги, алчная особа. Но сегодня она обломает зубы. Он долго позволял держать себя за дурака. Если она и дальше будет докучать ему своими визитами, он потребует проверки бухгалтерских книг.
– Пусть войдет. Но у меня мало времени.
– Я ей передам, господин директор.
Эрдмута Папперт была одета в серый, довольно помятый костюм, который на ней болтался. Шляпа на желтоватых крашеных волосах, наоборот, была мала – утлая лодчонка в желтых морских волнах. Ее улыбка не менялась годами, она излучала мягкость и милосердие. Эрдмута Папперт посвятила свою жизнь сиротам. Приют, которым она руководила, субсидировала церковь, и само здание приюта в Нижнем городе также было собственностью католической церкви. Кроме того, за годы служения Папперт удалось найти нескольких попечителей. Среди них был и фабрикант Мельцер.
– Благослови вас бог, мой дорогой друг! – воскликнула она. – Не беспокойтесь, я не буду долго отвлекать вас от ваших обязанностей. Посвятите мне всего минуту.
Мельцер сухо промолчал. Ему не нравилось обращение «мой дорогой друг». Еще меньше ему хотелось бы слышать его после того, как он побывал в приюте. И уж тем более – после того, как увидел эту девушку. Больную и полуголодную. Еще немного, и она бы умерла.
– Если речь идет об очередном пожертвовании, госпожа Папперт, знайте: фирма сейчас не в лучшем финансовом положении, так что, к сожалению…
– Ах, господь с вами, дорогой друг, – весьма натурально изобразила она ужас. Актриса! При виде такой гримасы можно подумать, что ее – Папперт – только что несправедливо оговорили. Причем он был уверен, что именно из-за денег она и пришла.
– Я пришла, чтобы справиться о моей малышке Мари. Как прошел ее первый день в вашем доме? Я только надеюсь… Простите, мне нужно сесть. Вы же знаете, малокровие. Нет-нет – да и закружится вдруг голова.
Что ж, весьма ловко придумано. Эта назойливая особа уже опустилась в одно из кожаных кресел для посетителей, и Мельцеру еще придется постараться, чтобы избавиться от нее.
– Стакан воды? – вынужденно предложил он.
– Было бы хорошо, дорогой друг.
– Фрейлейн Хофман!
Папперт отпила содовой и бесшумно поставила стакан на эбеновую столешницу. Мельцер все это время стоял, он не собирался продлевать беседу ни на секунду дольше, чем было необходимо.
– Вам лучше?
Он и сам заметил, что вопрос прозвучал не сочувственно, а, скорее, угрожающе. Однако госпожа Папперт не была неженкой, она мягко улыбнулась и поблагодарила. Да, его стараниями ей стало легче.
– Что касается вашего вопроса о Мари, – поспешно продолжил Мельцер. – Насколько я слышал, она прилежно помогает на кухне и показывает себя как проворная помощница.
– Слава богу! – воскликнула Папперт, воздев руки. – Девочка действительно довольно смышленая…
– Однако нас смутил, – перебил ее фабрикант, – ее скудный гардероб. Моя домоправительница была вынуждена помимо обычных платьев и фартуков выдать ей обувь, носки и даже нижнее белье. Как такое возможно?
Эрдмута Папперт всплеснула руками и стала уверять, что Мари покинула приют, имея при себе и платья, и белье. Что она, Папперт, лично позаботилась, чтобы у Мари Хофгартнер с собой был добротный узелок с вещами…
– И куда же, по вашему, делись эти вещи?
Да откуда же, ей, Папперт, знать? Но Мари из тех, кто своей выгоды не упустит, а в Нижнем городе полно торгашей. Но тут же оговорилась, что упаси бог, ничего такого в виду не имеет и знать ничего не знает.
Мельцер не поверил ни единому слову, но вывести ее на чистую воду, к сожалению, не мог. Около месяца назад ему сообщили, что у Мари горловое кровотечение. Мельцера почему-то сильно потрясла эта новость, и он решил лично навестить девочку в приюте. Но приехав туда, обнаружил, что больная уже в клинике. Мельцер и раньше бывал в приюте, но в этот раз попросил показать ему комнаты. Он увидел темные обшарпанные помещения, в спальне гулял сильный сквозняк. Кухня была не убрана. Мельцер также внимательно рассмотрел воспитанниц, их залатанную одежду, дырявые чулки, бледные лица. На что были потрачены все его деньги? Уж точно не на воспитанниц. Куда смотрел епископ?
