заёрзал, зачесался:
— Дяденька эльв, а вы меня точно убивать не будете?
Посмотрел я на него. Малец стрёмный, зато полезный. Опять же, дар у него. Ценная штука. Пригодится. Такого даже в участок сдавать неохота.
— Возьму тебя в личные слуги. Если польза будет.
— Да! Польза будет! Будет!
Ишь, обрадовался. Видать, жизнь у мальца не сахар.
— Тогда так — иди со мной, и ни слова. Если где тайник увидишь, тихонько покажешь, чтобы только я знал. Понял?
Закивал малец, зашлёпал ушами. Молча. Молодец.
Ухватил я его за шкирку, подмышку сунул, как собачонку мелкую. По комнатушке прошёлся.
— Показывай.
Микки башкой мотнул, носом показал — вот.
Отогнул я в углу старые обои, вытащил кирпич — пришлось ножом поковырять — и опа! Тайничок. Маленький, в размер вынутого кирпича. В тайничке мешочек. Холщовая ткань, ниткой перевязанная.
Развернул, смотрю, порошок какой-то. Это то, что я думаю?
Положил мешочек обратно в нишу, кирпич на полу оставил.
— Молодец, — говорю. — Кто закладку делал, знаешь?
Микки башкой замотал.
— Говори, сейчас можно.
— Старый Фай ложил, другой гоб забирал. Микки не знает, кто.
— Старый Фай — старейшина?
— Нет, благородный эльв. Фай простой уборщик. Мусор метёт, отхожее место моет, дерьмо выносит...
Ага. Понятно.
Спустился я вниз, на первый этаж. Там уже всё что можно, разворотили. Сказал, что тайник нашёл, наши туда ринулись.
Смотрю, а малец-то не соврал: тайнички по углам с крысами да кошками замурованным все вскрыли. Там одни мумии, но видно, что за зверь.
А больше ничего нету. Зато Дмитрий Найдёнов, молодой офицер, отличился! В одно лицо тайник с кокаином нашёл. Всем на зависть.
Вырвал я листок из блокнота, черкнул записочку в участок — для Бургачёва. Так мол, и так, имею сильнейшие подозрения на гоблинского дворника. Дворника кличут старый Фай, и агентура доносит, что балуется он запрещёнными веществами. А ещё этот самый дворник, в силу профессии, мог в нужник орков доску от динамита запросто подбросить. Домишки-то орков и гобов рядом стоят.
Накропал записочку, с гонцом в участок отправил. Велел своим закругляться. И так всё перерыли на метр в глубину. Куда уж больше.
***
Так что иду я теперь по улице весь пыльный, потный как чёрт, зато гордый. На душе, правда, тяжело. Будто булыжник положили. Иду на квартиру к красотке Генриетте. Иду гоблинке, что там прячется, сказать, что помер её папаша. Помер нехорошей смертью в полицейском подвале.
Несу фотоаппарат, нож и мелкого гоблина Микки. Гоблина, правда, пришлось в занавеску завернуть, как в мешок. Гоб лёгкий, не тяжелее собачонки. Но тащить его по улице, где приличные люди живут, как-то глупо. А мешок не так в глаза бросается. Мало ли что человек тащит.
Дошагал я до места, в квартирку поднялся. Горничная мне дверь открыла, узнала. Видно, богатенького папика здесь не было — сразу впустили.
Вошёл я, мешок с Микки у порога положил. Горничная у меня шинель взяла, в комнату провела и пропала.
Красотка Генриетта сидит у зеркала, волосы распустила, причёсывается. Волосы аж до по... до стула.
Ко мне обернулась, со стульчика вскочила.
— Вы ко мне, Дмитрий Александрович? Какая приятная встреча!
— Нет, — говорю, — извините. Мне бы гоблинку мою повидать. Новости у меня для неё...
— Ах, её сейчас нет, — говорит Генриетта. — Она на кухне, готовит свои зелья. Ведь это так называется? Сказала, чтоб не тревожили её.
Подошла ко мне, за руку взяла и к дивану потащила.
— Подождите немного. Вы ведь не торопитесь?
Ох, что-то она ласковая очень. Видел бы её любовничек, на дуэль бы меня вызвал.
Сел я на диван, Генриетта рядом пристроилась. Смотрю, юбочку приподняла, ногу на ногу положила. На ногах туфельки были, так она их сбросила, босиком осталась.
Придвинулась поближе, пальчиком мне по шее провела, сказала:
— Ой, какой вы разгорячённый. Не хотите вина?
— Мне бы воды.
— Ну что вы, выпейте вина! У меня хорошее, из Бургундии.
Тут же мне бокал в руки сунули, светлого набулькали. Мне бы сбежать сейчас, но уже неохота. Хорошо на диванчике, мягко. И девица такая... добрая.
Выпил я одним махом. И правда, пить очень хотелось. Мне тут же ещё налили.
— Пейте, Дмитрий Александрович. Вот так... А скажите, моя подруга Альвиния — ваша девушка? Что у вас с ней, всё серьёзно?
Ух, хорошо вино пошло. И правда из Бургундии.
— Нет, — отвечаю, — у нас с Альвинией ничего нет. Мы просто друзья.
Зря я это сказал. Или наоборот — не зря.
Взяла Генриетта у меня из рук бокальчик, допила до дна, на ковёр бросила. Забралась с ногами на диван, обхватила меня ладошками. И поцеловала.
Только и успел я понять, что до этого не знал, как целоваться надо. Тут у меня мозги и отключились.
Всё равно стало: и что гоблинка здесь, и горничная подглядывает, и что Альвиния меня просила о защите...
Опомнился, когда часы стали бить. Бум, бум, бум-м.
Горничная в дверь — тук-тук-тук.
— Госпожа, к вам от Ерофея Николаича пришли!
Тут всё сразу и закончилось.
Генриетта поднялась, с ковра халатик — пеньюар называется — подхватила. И вжух — нет её. Упорхнула. Сказала на прощанье:
— Мне пора, милый. Анюта тебя проводит.
Только дверь хлопнула.
А я на диване в неглиже остался.
Тут горничная появилась, Анюта. Вся такая любезная. Думаю, если бы я хозяйке не приглянулся, не Анюта бы пришла, а дворник с метлой. И на том спасибо.
Собрался я, взял фотоаппарат — и на кухню. Гоблинка моя вышла мне навстречу. Вижу по лицу — всё слышала.
— Что-то случилось, Дмитрий Александрович? — спрашивает. А сама руки к сердцу прижала, волнуется.
Тут я ей всё и рассказал. И про подвал, и про заклятье на молчание, и про то, что чуть не убил её папаша меня. Когда сюда шёл, всё думал, как бы помягче. Но когда увидел её, не смог соврать. Всё выложил.
Только про видение своё не сказал. Ни к чему ей это.
— Простите, — говорю. — Помочь хотел, но не получилось. Мне жаль.
Помолчала она. Что думает — не понять. Положила мне ладонь на плечо, — я уж решил, сейчас в лицо вцепится, — и сказала:
— Не жалейте. Мой отец был плохой гоб. Полиции доносил, работал на всех, кто платит. Запрещённым товаром торговал. Ничем не брезговал. Говорил,
