В душевую подтягиваются и другие девушки группы. Смеются, переговариваются, обсуждают что-то домашнее, обычное, бытовое. Словно в раздевалке не валяются обрывки чужого платья.
— А я своему каждый вечер сказки читаю. Он уже сам ждёт, зубки почистит, ляжет, а книжку рядом с собой кладёт, знает, что приду и читать ему буду, — тараторит рыжая востроносая дамочка, лет двадцати пяти, кажется Регина, яростно натирая своё, покрытое множеством веснушек, белое тело.
— Сказки учат добру, ты это правильно делаешь. Я тоже своим читаю, — авторитетно поддерживает Светлана, с наслаждением запрокидывая кудрявую голову к бьющим из-под потолка, струям.
— Как же я скучаю, и по мужу, и по сынишке, — всхлипывает Аня, полоща чёрные, блестящие пряди. — Как они там? Ищут, наверное, волнуются.
И как, читая сказки малышам, рассуждая о добре и справедливости, они могут совершать такие вещи, или равнодушно смотреть, как их совершают другие? А может, моя персона доброго отношения недостойна?
— Кто это сделал?
Хочу произнести твёрдо, уверенно, но голос даёт петуха, срывается на придушенный писк. Я словно вижу себя со стороны. Худая до прозрачности, покрытая мыльной пеной, бледная, с некрасиво согнутой ногой, стоящая посреди душевой, до смешного беспомощно сжимающая кулачки.
— Ну скажем мы тебе, кто это сделал, и что дальше? — усмехается стриженная под мальчика девица с тату в виде змеи на левой лопатке. Ровные белые зубы, длинные, скорее всего, накладные ресницы. — Что ты сделаешь, убогая? Заплачешь?
Женщины сдавленно хихикают. Однако, Змее, по всей видимости, хочется громких оваций, и она продолжает, медленно приближаясь ко мне, осторожно наступая аккуратными ступнями на плитки кафеля. Красный лак на маленьких ухоженных пальчиках, как капли алой крови.
Клубится белый пар, влажно, душно, запах мыла, сладкий и густой щекочет ноздри. Тяжёлые, вязкие слова, будто куски размокшей глины, шлёпаются на пол.
— Запомни, убогая, никто не станет с тобой возиться, никто не станет терпеть незаслуженные наказания по твоей вине. Нам всем будет проще, если ты сдохнешь.
— А разве я прошу тебя со мной возиться? — теперь меня трясёт, но уже от ярости. Чёрт побери! Почему, когда люди видят человека с дефектом, тут же начинают бояться за свой покой, волнуясь, как бы их не попросили о помощи?
— Смотрите, девочки, она что-то проквакала? — Змея сжимает губки в куриную гузку, картинно закатывает глаза. — Прикиньте, эта дохлая селёдка даже не знает, на кого нарвалась. Надо же!
Одобрительный женский смех, горящие в предвкушении неравной драки глаза. Не зря предвкушают, драке быть! И кому здесь не поздоровится уже понятно, хоть к бабке не ходи. Силы слишком не равны.
Кем она была на материке, интересно? Очень- очень хреновой актрисой?
— Да плевать кем ты была? Мы все здесь материал из которого будут что-то лепить. И ты — полная дура, если питаешь какие-то иллюзии и продолжаешь кичиться своим статусом. Засунь его себе в тощую задницу.
Хочу сделать ей как можно больнее, увидеть её слёзы. Не желают дружить или хотя бы соблюдать нейтралитет — не надо. Однако, проглатывать оскорбления я тоже не стану. Знаю по детскому дому, дашь слабину — сожрут вместе с костями и не подавятся. И, кажется, я своей цели достигаю. Лицо Змеи дёргается, в глазах вспыхивает огонёк детской обиды.
— Сучка, — шипит она, а в голосе едва, но всё же звенят слёзы. — Маленькая, страшненькая дрянь!
Вот только наслаждаться своей победой мне приходится весьма недолго.
Резкий тычок в солнечное сплетение, и я валюсь на мокрый пол, захлёбываюсь в мыльной луже. Пытаюсь поднять голову, отдышаться, но чья-то рука прижимает меня к полу, не давая сделать вдох, не давая выплюнуть грязную, мыльную жижу, заполнившую рот. В глазах мутнеет, тело ослабевает. Чёрные кафельные плиты, летящие сверху водяные струи, голые ноги, лобки разных цветов, белёсые, чёрные, рыжие, ягодицы и груди. Смех, яростные выкрики, всё смешивается, закручивается сумасшедшей воронкой. Удары по ногам, в живот, по спине. Каждый отдаётся вспышками боли, тупой, острой, стреляющей, жгучей. Верх и низ, лево и право меняются местами. Что-то кричу, о чём-то прошу, но сама не слышу собственного голоса, уже не соображая, где нахожусь и что происходит.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Удар по голове, в самое темя отдаётся ослепительным фейерверком боли. Электрический разряд по всему телу, по всем нервным стволам и ответвлениям, до тошноты, до беспамятства. Кажется, что каждая клеточка моего организма вспыхнула красным огнём. Вспыхнула, чтобы через мгновение погаснуть, погрузив меня в ворсистую, плотную тьму.
Глава 7
Тьма отпускает неохотно, липнет к сознанию рваными чёрными клочьями, спутывает мысли, наполняет голову чем-то мягким, скользким, как речная тина. Встаю с пола, отплёвываюсь. На языке вкус мыла, в ногах и руках противная дрожь. Наспех ополаскиваюсь и, держась за скользкую стену, бреду к раздевалке. Застываю на пороге, пропахшей женским потом и дезодорантом комнаты, тупо, с трудом осознавая ужас произошедшего, смотрю на, разбросанные по всему полу, бордовые и белые тряпочки. Тряпочки, бывшие когда-то спортивным костюмом, тряпочки, бывшие когда-то нижним бельём. Стрелки часов неумолимо указывают на время начало второй пары. В голове мутится от недавних ударов, от внезапно накатившей усталости, от непонимания происходящего. Я голая, совсем, абсолютно. На мне ни единой ниточки, и у меня два пути, два варианта решения этой проблемы: идти на уроки в чём мать родила или не идти совсем. За появление в неподобающем виде и опоздание — штраф, за прогул- телесное наказание. От штрафа, по крайней мере, не больно, а вот боль я переношу очень плохо, даже кровь из пальца сдавать боюсь.
Срываю тонкую, к счастью не прозрачную, занавеску, прикрывающую распахнутое окно, сооружаю что-то на подобии тоги.
Смотрю на себя в огромное зеркало. Мокрые волосы, бледное лицо, красные, опухшие веки, под глазом расплывается синяк. Красавица, ничего не скажешь! Я и в лучшие времена привлекательной никогда не была, а сейчас и вовсе могу детей по ночам пугать. Плевать! Забрасываю ремешок сумки на плечо, иду на следующую пару. Как уж предмет называется? Ах, да, «Регрессивная магия».
Пустые коридоры, пронзительный, свежий, навевающий крамольные мысли о свободе и безделье запах моря, щедрые потоки солнца, заполняющие пространство, чириканье беззаботных птах, гудение пчёл, и двери, двери, много белоснежных дверей с зелёными табличками. Кружится голова, больная нога и вовсе кажется свинцовой, ощущение нереальности происходящего сильнее с каждым шагом.
Захожу в нужную мне аудиторию, удивлённо таращусь в темноту, лишь едва подсвеченную огромным, состоящим из множество разноцветных огоньков, колесом на потолке. Светлые силуэты однокурсников раскинулись на матах, между которыми бродит сухопарая женщина, напоминающая телеграфный столб, такая же прямая, высокая, худая, лишённая каких-либо выпуклостей.
— У каждого из вас свой путь и свои способности, — скрипит она. — Кто-то станет изготовителем артефактов, кто-то целителем, кто-то сможет открывать порталы. Однако, вы должны уяснить раз и навсегда одну простую истину, что ваш дар всего лишь зачатки магии, но не сама магия. Магическая энергия не появляется сама по себе, маг берёт её из окружающей среды. Дуновение ветра, жар огня, пение птицы, шелест листвы и солнечный свет. Всё это мы тянем на себя, как нити, создаём плетение, подобно паукам, и творим. Но, чтобы научиться создавать плетение, да и вообще творить, вы должны, в первую очередь, отказаться от штампов, внутренних блоков, навязанных вам с детства другими людьми или ситуацией. Предмет «Регрессивная магия» — считается одним из профилирующих предметов на первом курсе. Именно ликвидацией блоков и нерешённых проблем прошлого мы и займёмся.
Оборачивается в мою сторону, недоумённо пожимает жилистыми плечами, небрежно кидает:
— Штраф за неподобающий вид и опоздание. Займите своё место.
