движение прекратилось.
Пара огней возникла почти одновременно с осознанием того, что на этот раз они были куда больше, и совсем не блекло-голубого цвета.
Они были красными. Нешироко расставленными. На расстоянии, которое живо напомнило мне, что в свое время в Махараштре я всаживал «дум-дум» в аккурат между такой же парой…
Тигр замер в десятке метров от нас. Слишком близко. Слишком поздно мы его увидели. Я знал, что любое решение теперь практически не имеет значения. Судьба. Я не успею достать «Лепажи», не успею зажечь фитиль — а даже если и успею, решимость беспощадного орудия убийства, скорость прыжка, живая масса, подвижностью не уступающая ртути, попросту сомнут нас, разрывая на части все, до чего дотянутся жадные резцы-зубы, которые уже не будут подчиняться мозгу — лишь инстинкту.
Зверь был великолепен. Он был действительно белым, полностью, без полос. Альбайно, как говорили офицеры Ее Величества Кавалерийского полка Пондишерри. Полосы выдавали бы его в камыше, подумал я совершенно без эмоций. В свете луны атласная шкура серебрилась похлеще камышовых стеблей, и я даже где-то залюбовался феерией: словно ожила древнекитайская гравюра на черном мраморе.
Краем глаза я заметил, что Ханжин змеиным движением вытаскивает из ножен-нарукавней длинный стилет. Славный мой товарищ. Стилет не остановит слепой ярости зверя.
Чего же ты ждешь, альбайно?
Неясное поначалу, но с каждым мгновением более ощутимое, дрожание земли. Вот из-за чего он медлил. Потом появился звук, протяжный, тонкий свист, который с приближением источника звука обрастал более низкими тонами. К нему подмешивался неприятный металлический лязг, в отдельные моменты попадавший в унисон с содроганием земли.
Я знавал раньше подобное сочетание лязга и тряски. Так шел в атаку отдельный мотор-батальон Циньской Дивизии. Закованные подвижными пластинками гибкой брони стимциклетки с коконами, в которых сидели бомберы, натренированные на метание сосудов китайского «каучукового ужаса», огня, прилипающего ко всему и сжигающего всё дотла… Но свист?
Ханжин жестом указал мне влево.
С горизонта, наискось к тигру, заходила кавалерийская лава. Всадники были еще далеко, но разгоряченное сознание словно приблизило меня к ним… Лунный свет высекал яркие блики из стальных шишаков, украшенных гребнями меди и позолоты, клиновидные прапорцы развевались на длинных, тяжелых пиках, кони храпели и ярились под весом всадников в полных доспехах, от головы до пят, с наличными пластинами, что оставляли открытыми только горящие уголья-глаза. Троекратное «Гусария!» разорвало тишину, и топот, и храп, и лязг, и блики заполнили всё вокруг.
И свист.
Крылья свистели за спинами закованных в сталь всадников, — большие, изогнутые кверху, унизанные причудливыми пестрыми перьями. Именно перья издавали этот тревожный, неприятный звук, от которого тигр запрял ушами, напоследок неслышно оскалив сахарной белизны клыки, и растаял в начинающей подниматься от земли дымке предрассветного тумана.
Конная ала плавно изогнулась в скачке, разделяясь на две части. Одна устремилась в ту сторону, куда скрылся тигр, другая…
Другая мчалась прямо на пригорок, где стояли мы.
Спотыкаясь, на непослушных ногах, мы бросились назад, к дороге… Тщетно.
Дальнейшее фиксировалось в моей памяти отдельными дагеротипами.
Ханжин ловко уворачивается от длинного палаша, просвистевшего в сантиметрах от лица, опасно ныряет под брюхо присевшей от натуги лошади и втыкает ей снизу стилет между армуар-пластинами, прикрывающими грудину… я выдергиваю трясущимися от нетерпения руками «Лепаж» из правой кобуры и нажимаю на привод поджога фитиля — ну же, ну скорее… Вечность спустя из ствола «Лепажа» вырывается тонкая темная струя, точно впиваясь в бок всадника, который уже замахнулся на меня кривой, огромной до изумления, саблею — раздается такой желанный звук «фффухххх», и латы озаряются кровавым, жадным пламенем. Звериный, нечеловеческий крик пронизывает воздух, насыщенный нездоровыми миазмами.
С запозданием я подумал, что, наверное, огнемет — не самое полезное оружие в местах, где игнес фатуи блуждают с частотой зерен в гранате, но мне было, собственно наплевать. Холодная ярость, давно забытая, кипела в крови. Я подхватил на бегу Ханжина, который тщился извлечь ногу, прижатую упавшей лошадью, одновременно выдергивая второй «Лепаж»; щелк-щелк… пауза… снова долгожданное «фффуххх», и тот всадник, что собирался уже наколоть моего друга острием пики, выронил ее из рук и, слетев с лошади, с диким криком побежал в камыши, безуспешно пытаясь сбить пламя, радостно лизавшее сталь доспехов, нетерпеливо проникающее внутрь…
Мы не помнили, как вернулись к «Пружинке». За нами полыхала прерия. Всадники исчезли — те, что уцелели в огне. Двух выстрелов огнемета хватило, чтобы густой белый дым прочно оседлал верхи языков пламени, бушующего на огромном пространстве, пожирающего то, что еще меньше часа тому было темной массой колышущегося моря камыша.
Моря, в котором нас ждал Альбайно.
Нас ли он ждал? И за ним ли — или по наши души? — прискакали тени гусарии пана Вишневецкого, которые горели не хуже живых…
— Что мне непонятно, Брянцев, — неожиданно и совершенно спокойно сказал Ханжин, заводя машинерию, — так это глупое сочетание гусаров Вишневецкого и охотников Стаха в одной кавалерийской але. Как вы полагаете, это намеренно или случайно?
Истерический смех не отпускал меня до самого Смурова.
* * *
— … Голубчик… Всеволод Григорьич… Беда, ой беда-а-а-а… Барин-то… Батюшка наш, Мстислав Игоревич, прости господе и помилуй… — губы старого слуги, Ерофея, прыгают, орошаясь незваными слезами. Он топчется на пороге маетка, главного дома усадьбы, бесцельно всплескивая руками в тщетной попытке донести до нас идею события, которое мы уже осознали, лишь только он обронил первое упоминание беды и Господа вкупе с именем хозяина.
Запекшаяся кровь делает лицо Ханжина зловещим. Тем не менее, его голос ровен:
— Где? Веди, Ерофей!
Гулкие шаги по паркету бесчисленных коридоров — наши с Ханжиным, размеренные и тяжелые от усталости и новой, неожиданной вести, в сопровождении семенящих, легких шарканий летних чувяк Ерофея. Галогенный фонарь в руке слуги пляшет в отчаянии, по пути выхватывая светом старинные рундуки с оббитыми медью углами, головы охотничьих трофеев на стенах, барочную мебель, канделябры, современные механизмы непонятного предназначения — Усинский был большим чудаком, сочетая любовь к прошлому с тягой к новому… Был. Теперь уже был.
Чертова ночь.
— Вот… Туточки я его и нашел… Бездыханные оне. — Ерофей поставил, почти что уронил фонарь на пол, зайдясь в приступе плача.
Усинский полулежал, полувисел в экзерсисной машине. В прямом, беспощадном свете фонаря видение было страшным даже для моих закаленных нервов. Я не выдержал и отошел к двери кабинета, сообщающегося с комнатой для физических упражнений высокой одностворчатой дверью, — нащупал у косяка краник подачи газа в светильник-шандалу и повернул его.
«Больше света» в данной ситуации не привело к «меньше жути».
Как врач
